Бегство (Ветка Палестины - 3)
Засиделись поздно. Поднялись из-за залитого вином стола, когда свет замигал, погас во всем поселке. От движка, что ли, свет? Или кто-то проводку перекусил? Луны нет, темень, хоть глаз выколи. Решили ночью не возвращаться. Улеглись, кто где... Проснулись в пять утра. За окном брешут собаки, вопит пронзительно хозяйская кошка Тула. Черный, как ночь, пес Куши, добряк и общий любимец, тявкал баском. Поспи тут!
Софочка терла кулаками глаза, сетовала сонно на то, что спать ей комар мешал. Дома взяла бы хлопушку, а здесь пришлось терпеть! Дов поднял голову, удивился:
-Комар? В Иудейских горах? Тут продуванец ой-ой какой, откуда комар? Не приснился?
Но откуда-то снова: - з-з-з...
- Слышите? - воскликнула Софочка.
Все прислушались, и Дов, и Кальмансоны - и так грохнули от хохота, что даже посуда в буфете отозвалась. Это муэдзин в арабском селе сзывал правоверных к утренней молитве. З-з-з... - звучало над всеми холмами. Дов хмыкнул:
- "Взяла б хлопушку?" Совались уже с "хлопушками"... - И вдруг непонятно о ком зло: - Э-эх, не своими головами рискуют, падлы!
Кальмансоны заинтересовались, о ком это он высказался, но в эту минуту хозяин принес пластиковый бачок с рассолом - отпили по черпачку и снова повалились.
Проснулись, когда должны были быть уже в Иерусалиме.
- Бедный Саша! - Софочка всплеснула руками. - Еще час ему на ветру.
Дов затолкал сонного хозяина дома в свою машину, и они помчались. Саша ежился на утреннем холодке, возле телефонов, на платформе, к которой прибывают междугородние автобусы. Дов окликнул его, позвал жестом. Саша потряс головой: не пойду, поманил Дова пальцем. Когда тот подошел, показал глазами на мужчину с пейсами колечками, в черном лапсердаке и широкополой шляпе в пластиковом чехольчике от дождя.
- Пейсатых я не видал, что ли? - недовольно пробасил Дов, но бросил взгляд все же: чистенький "дати", черная шляпа в чехольчике из прозрачного пластика. Покачивается в молитве. Держит перед собой карманный молитвенник, а посматривает в сторону, на какую-то картонку. Вот посмотрел на нее, потом на выходящих из дальнего антобуса. Позвонил по телефону куда-то. И потом опять закачался в молитве.
- Я, по вашей милости, здесь больше часа, - сказал Саша сердито. - И все время этот тип то звонит, то молится. В молитвенник не взглянул ни разу. Это поддельный "дати". Тут что-то не так. Афера!
Дов еще раз взглянул на "дати" с развевающимися пейсами и рассмеялся.
- Ну, тюремный глаз, - произнес он удовлетворенно. - Оставь его в покое. Это не твой бизнес. То родимая наша Сара Борисовна, в миру Шин-Бет. На посту, в горячей точке... Какой Шин-Бет? Выбрось из головы. Ты, по счастью, с ними не пересечешься.
Дов познакомил Сашу с Кальмансоном, рассказал, в чем дело. Саша уж не раз обжигался на "энтузиастах" народной стройки, и эту весть воспринял холодновато.
- Время покажет, - буркнул он. Саша не сразу поверил в новичков, которым некуда спешить: еще год им "гужеваться" за казенный счет. Однако за пол-зимы они подняли корпус под отделку: застеклили, покрыли кровельным железом, покрасили крышу, и начали второй, - для всех Кальмансонов. Когда сломался кран и кирпичи пришлось подавать наверх на носилках, и тогда ни часу не стояли и еще друг над другом подтрунивали.
- Молодцы ребята!
Но в один из дней никто из Кальмансонов на стройке не появился. Может, решили, хватит с них? Почему не предупредили? Не похоже на Кальмансонов. К восьми утра вообще никто не пришел, ни одна душа. Саша запаниковал. Еще час пробегал по прорабской из угла в угол, затем уселся за дощатый стол, обхватил руками голову. Чтобы не нервничать, принялся писать, что в голову придет.
"А я сижу, как монумент,
Не пишется бумага.
Видать, я не интеллигент,
А просто доходяга."
И тут всполошил прорабскую телефонный звонок. Дов кричал в трубку
- Саша, ты что там торчишь? Без противогаза?! Война!
Часть III. УТОПИЯ ПО-ИЗРАИЛЬСКИ.
Глава 1 (24)
"Я РАСТАЮ ВЕСНОЙ, Я УМРУ ЧЕРЕЗ ГОД..."
До разрыва первого "Скада" в Тель-Авиве Дов войну игнорировал. Не до нее: начались перебои с цементом, пришлось мчаться в ашдотский порт, затем в Хайфу, выяснять, где "заедает".
Еврейское счастье! В какой части света не идет война, Израиль она заденет. Бои в Персидском заливе, а бьют по Тель-Авиву каждую ночь. Ночь без сна, а утром на работу. Самое непривычное - приказывают не отвечать. Ни в коем случае! Тебя жгут, а тебя это, вроде, и не касается. Замри! Это тягостней всего. Прорабская "амуты" - дощатый вагончик между Тель-Авивом и Хайфой, как раз посередине. От Тель-Авива не больше часа, если гнать по шоссе с хорошей скоростью. Тут, можно сказать, тыл. А в прифронтовом тылу всегда страшнее, чем на фронте: пугает неизвестность. Вот прораб Абу Херхер Лимон не пришел. Он, что, тоже за Саддама? - недоумевают Кальмансоны. Дов усмехнулся: "Такой здесь узел, ребята, не развязать. Убьют арабы Абу Херхера, если придет..."
К началу второй недели нервничать, вроде, перестали. В магазинах всё есть, никто ничего не расхватывает. Бетономешалка прибывает - хоть часы проверяй! Израильтяне на соседней стройке как работали, так и работают. А олим что, лыком шиты?
Ночь, конечно, холодит. Когда ветер разметает облака, можно поймать взглядом "Скад" - раскаленную гадину, перехваченную в ночном стылом небе американским "Пэтриотом". Белый всплеск взрыва, дождь раскаленных осколков. И светлые бусины всё новых и новых "Пэтриотов". Грохот доходит приглушенным, волнами, но иногда жахнет, - земля качается под ногами будто палуба.
Небо перестало быть звездным куполом, Божьим даром. Оно походит на черный прорвавшийся мешок для мусора, из которого сыплется на землю искрящий, в белых дымных разводах, сор. Над Тель-Авивом в полнеба багровое зарево.
Дов возвращался со стройки в Иерусалим почти три часа. Пробки! Большую часть дороги полз в гуще машин, набитых спящими детьми: жители Тель-Авива предпочитают раскладывать детские кроватки где угодно, но не под "Скадами". На работу пролетел затемно, по пустому шоссе, решив сократить отныне время "путешествия по стране" до предела: Кальмансоны-плотники сколотили в прорабской палати, поставили две круглые домашние электроплитки: можно жить. Позаботившись о хозяине, они позаботились и о себе. Подключили к пустому застекленному корпусу тепло, поставили на верхнем этаже, еще не разделенном на квартиры, нары, на которых разместились все Кальмансоны вмесете с чадами и домочадцами и те олим из гостиницы "Sunton", которых тель-авивские ночи со взрывами и воем пожарных и полицейских сирен нервировали. В только что возведенном корпусе было сыровато, пахло жидким раствором, краской, купоросом, зато детям спокойнее: спят, как сурки. Взрослым спалось тревожнее. Когда зимняя ночь гудела, ухала, точно наковальня, а огненный сор с небес, казалось, засыплет городок, кальмансоны помоложе выходили на улицу, "позыриться на иллюминацию", как они объясняли.
Так и поймали вора. Хотя поймали его, строго говоря, еще в декабре, до войны, когда обнаружили, что с песчаной земли "амуты" исчезает привезенный грунт. Грунт дорогой, да и доставка его обходилась в копеечку. Дов выставил засаду, поймали старого знакомца Лаки - он же Лакешти, каблана, приехавшего в Израиль из Румынии с фантастическими деньгами. Господин Лаки купил на торгах землю, в свое время отобранную у "амуты", и возводил на другой стороне улицы такие же дома, что и Дов. Квартиры у него стоили на двадцать тысяч дороже, но это его не беспокоило: не купят жители города раскошелится родное государство. При таком нашествии олим деться ему некуда...
Отняв у олим лучшие участки на берегу моря, новый каблан Лаки решил, что удача будет сопутствовать ему всегда. Почему-то сорвалась банковская афера, не удалось ободрать, как качан капусты, русских дурачков, так хотя бы "взять" у них грунт.
Бить господина Лаки Дов не разрешил, сдал полицейским. И вот 21-го января, когда от близких залпов американских "пэтриотов" в доме тенькали стекла, опять появился экскаватор и самосвалы, увозившие с участка Дова грунт. Кража на войне, да еще под огнем - мародерство. Дов поднял на ноги всех городских стражей закона. Когда Лаки - пузатенького, в синих спортивных трико, похожего на доброго дедушку, вели в наручниках, он кричал Дову: - "Я позвоню Шарону! Ты будешь еще мне зад целовать!"