Орден во всю спину 4 (СИ)

– Семён, узнай, что там творится.
Тот опустил стекло и окликнул ближайшего оборванца:
– Эй, что за переполох?
Беженец подбежал, низко кланяясь, и зашептал с уважением:
– Мы только что Хромова видели!
Владимир вскинулся, глаза сверкнули.
– Хромов? Где он?
– Ушёл в пустошь, – показал рукой беженец, туда, где клубилась пыль.
Ланский выругался сквозь зубы, голос сорвался на рычание:
  
– Немедленно поднять спецназ! Пусть идут следом. Они в пустошах куда опытнее Хромова.
Семён замялся, кашлянул:
– Босс… вам ведь вот-вот объявят домашний арест.
– …Куда ведёт эта дорога? – резко перебил его Ланский.
Секунда паузы.
– В сторону крепости 289, босс.
Зубы Владимира стиснулись так, что скулы побелели.
– Звони Льву Станиславовичу. Пусть он будет готов. Если Хромов появится возле 289-й, его обязаны взять!
  
Глава 13
 
Владимир Ланский и сам не понял, как умудрился прошляпить Станислава Хромова, позволив ему выскользнуть через какую-то жалкую лазейку. Но он не был человеком, склонным долго рассусоливать обиды: упустил момент – значит, упустил. Жевать сопли и терзаться бессмысленно.
– Ладно, идём в крепость, – сказал он спокойно, почти буднично. На самом деле внутри его тревожило не бегство Хромова, а то, как старые хрычи из Консорциума Потанина распорядятся этим случаем. Они ведь давно ждали повода, чтобы подрезать ему крылья и показать, что его авторитет – лишь тень на стене.
Снаружи людям казалось, что именно Владимир Ланский и есть глава Консорциума. О нём судачили: мол, этот человек держит в кулаке и войска, и внешнюю политику. Но сам Владимир знал: ему позволили управлять лишь частью армии и внешними делами. Все ключи по-прежнему находились в руках стариков, которым плевать было на личности – для них важна была лишь маска консорциума, общий фасад.
Он помнил и поговорку, которую повторяли в этих кругах: "Сила – это инструмент, но не порядок". Тень не должна бросаться в глаза – ей положено оставаться в темноте.
А он, дурак, слишком высунулся, когда пошёл на противостояние с компанией Дерипаски. Слишком ярко блеснул, слишком сильно обратил внимание на себя. И теперь старые хрычи решили загнать его в клетку – под домашний арест, без войск и полномочий.
Семён наклонился ближе и тихо сказал:
– Босс, завтра нас вызовут в военное ведомство консорциума. Всех наших людей раздербанят, распределят по другим командирам.
– Понял, – кивнул Владимир почти равнодушно.
– Может, хотите что-то сказать своим? – продолжал Семён. – Я могу передать слова. А лучше выйдите к ним сами. Если прикажете – мы уйдём с вами в пустошь. Нас много, оружия хватает. Мы сможем жить как захотим.
Ланский криво усмехнулся и покачал головой:
– Они ж мечтают вернуться домой – к своим жёнам, к детям. А ты предлагаешь увезти их обратно в пустошь, в грязь и холод, где за каждый вдох приходится драться?
– Они всё равно пойдут, если вы скажете, – упрямо проговорил Семён.
Владимир вздохнул, открыл дверцу и вышел наружу. Тут же из грузовиков за его спиной посыпались сотни, а потом тысячи солдат – будто город наполнился металлическим гулом сапог. Беженцы, стоявшие неподалёку, в панике бросились кто куда, словно серые воробьи, поднятые с площади.
– Ребята, – Ланский говорил негромко, но голос его разнёсся по площади так, что все замолкли, – вас распределят по разным частям. Где бы вы ни оказались – не опозорьте меня. Делайте своё дело честно и твёрдо.
Несколько тысяч глоток ответили в унисон, словно удар барабана:
– Так точно!
Эти солдаты приняли свою судьбу – и он это видел.
– По машинам, – махнул рукой Владимир. И снова сел в свою.
Гарнизон на стенах города удивлённо наблюдал за этим молчаливым прощанием. Среди всех командиров Консорциума Потанина ни у кого не было такой силы в глазах бойцов, как у Ланского.
…Вернувшись в крепость, Владимир позволил себе роскошь душа. Долго стоял под горячей водой, смывая грязь и усталость последних дней, а потом облачился в свежий белый костюм. Старый, пыльный и измазанный, он приказал сжечь – вместе с воспоминаниями.
Но радость длилась недолго. Как только он вышел из виллы, увидел, что личная машина, обычно стоявшая у парадной двери, исчезла.
– Ха, даже машину оттяпали, – усмехнулся он.
Он направился к улице, но два дежурных перегородили путь. Оба выглядели смущёнными, будто мальчишки, застигнутые за куревом.
– Босс Ланский, вам нельзя покидать дом, – сказали они. – Не заставляйте нас делать лишнее.
Владимир приподнял бровь, усмехнулся.
– Старые хрычи сказали, что не имею права покидать крепость. Но кто-нибудь говорил, что не могу выйти из собственного дома? Что за чушь? Не переживайте, парни, я всего лишь выйду послушать, как другие поют. Все знают, что люблю петь.
И он шагнул вперёд, оставив охрану в замешательстве.
Два солдата переглянулись: какой к чёрту театр и песни в такое время? Весь город кипит слухами, а этот человек, которого половина крепости называет боссом, вдруг собрался слушать пение. Но приказ есть приказ – дорогу ему они всё равно не дали.
Владимир Ланский не стал спорить. Он лишь слегка прищурился – и в ту же секунду с глухим свистом пуля вонзилась в каменную плиту перед сапогами часовых. Камень осыпался мелкой крошкой, запах пороха повис в воздухе. Снайпер, сидевший неподалёку, дал знак: босс под защитой, и спорить с этим бессмысленно.
Солдаты побледнели. Они поняли – если бы стрелок захотел, оба лежали бы уже с простреленными черепами. И Совет даже бровью бы не повёл: мелочь вроде их смерти ничего бы не изменила в общей картине передачи командования.
Ланский стоял спокойно, глядя на них, будто на мальчишек, которых застукали за кражей яблок. Солдаты синхронно отступили.
– Спасибо, босс Ланский, за милость, – выдохнул один, с трудом сглотнув.
– Расслабьтесь. Никто вам жизнь не портит, – усмехнулся Владимир и пошёл вперёд.
Они смотрели ему вслед с недоумением: ведь все слышали – старики лишили его власти, якобы подломили авторитет. Но у Ланского, похоже, по-прежнему хватало козырей. Даже слишком много.
Он шагал к шумной части города и негромко насвистывал себе под нос какую-то старую мелодию, которую помнил ещё с детства.
– Что он поёт? – тихо спросил один из часовых.
– Откуда мне знать, – буркнул другой. – У нас денег нет даже на то, чтобы в дешёвый балаган сходить.
***
Вечером Владимир сидел в театре. Зал пустел: люди разошлись, будто боялись заразиться одной только близостью к нему. Остался лишь он, да актёры на сцене, разливавшие голоса под слабым светом неоновых ламп за кулисами.
Он сидел, опершись щекой на ладонь, и пил. Алкоголь жёг горло, но с каждой новой рюмкой взгляд его становился яснее, а мысли – острее. В зале было тихо: слышался только печальный, но удивительно сладкий голос певицы.
"Почта, перекрёсток… сколько чиновников день за днём уезжают на север и юг?
Карьерный взлёт – радость до неба; падение – молчание в одиночестве.
Слава и удача всегда как дым, тают. А жизнь идёт своим чередом…"
Эти строки резали сердце, как нож тупым лезвием.
В этот момент за спиной раздался чей-то голос:
– Владимир Ланский, Совет хочет с вами поговорить. Вас просят явиться на собрание.
Владимир улыбнулся – устало, но с каким-то даже детским озорством.
– Скажи им, что я не приду.
***
Тем временем Косой возвращался с прогулки. Он только что заглянул в ювелирный магазин – думал о будущем, о деньгах. Его беспокоило одно: золото, что у него было, но сбыть его теперь негде. Надо было подумать насчёт серебряных монет. По любому должны найтись коллекционеры и нумизматы и на это. Другой вопрос, как их найти? Вряд ли кто подумал, что он прибрал и серебро, ведь оно по сравнению с золотом ничего не стоит, а в руках много не унести…. Спешить было некуда, ведь золото лежало у него так сказать в инвентаре, пусть и своеобразном… и добраться и даже просто узнать, что оно у него есть никто не сможет. Кстати, а сколько надо рублей на его расширение. Ведь если разобраться, то может с продажи серебра можно было бы хотя бы удвоить его ёмкость, тогда можно было бы запастить и продуктами долгого хранения и тогда в любой момент спокойно свалить от опасности. Короче, всё упиралось в сбыт серебряных монет.