Саван алой розы

Этот второй, Кирилл Андреевич, вызывал почему-то гораздо меньше страха, Саша даже вполне взяла себя в руки, пока вела его в библиотеку. Ее комнаты, где и хранились записи мамы, были совсем рядом – но не приглашать же мужчину внутрь? Пока поднимались по лестнице, Саша сумела даже расхрабриться настолько, что спросила, хорошо ли они доехали и не промокли ли под дождем? А Кирилл Андреевич ответил вполне галантно – и вдруг попытался ей посочувствовать.
– Нелегко, наверное, ужиться в одном доме двум хозяйкам? – спросил он невзначай.
– Не понимаю, о чем вы… – тотчас замкнулась Саша. – Юлия Михайловна прекрасная женщина, мы с ней очень дружим… и поверьте, она любит меня, как сестру.
Выносить сор из дома нельзя – это правило Саша еще от бабушки запомнила, и каждый из Соболевых чтил его, прекрасно понимая, что друзей за пределами семьи у них нет. Этот сыщик в самом деле надеется, что она станет жаловаться ему на невестку?
– Будьте добры, подождите здесь, – Саша указала Воробьеву на кресло в библиотеке. Замешкалась: – господин Кошкин просил, чтобы я передала вам именно дневники мамы или подойдут любые ее записи?
Воробьев в ответ вскинул брови. Уточнил:
– Так ваша матушка вела дневники?
Господи Боже, конечно, Кошкин не говорил ему о дневниках – ведь она сама его просила не распространяться! Снова Саша кляла себя за глупость и готова была провалиться на месте. Ответив что-то невнятное, она скорее убежала к себе – и вышла только через пару минут, сумев, как ей показалось, полностью успокоиться, и неся в руках несколько маминых писем – длинных, как всегда, но с пустым, неважным содержанием. Саша могла только молиться, чтобы Воробьев не заострил внимание на ее фразе о дневниках.
Он как будто и не заострил. Поблагодарил ее за письма, мельком их проглядывая, и только теперь Саша заинтересовалась, для чего им вовсе нужны образцы маминого почерка.
– Неужели господин Кошкин сомневается, что эту… надпись на стене сделала мама? – догадалась она.
Тот пожал плечами, не став лукавить:
– Господин Кошкин, кажется, вовсе сомневается, что убийство совершил садовник.
– И он прав, это действительно сделал не Ганс! Не подумайте, будто я выгораживаю его, но… Ганс просто не мог этого сделать!
– Вы хорошо знаете, должно быть, господина Нурминена?
– Достаточно хорошо… – отозвалась Саша, невольно отведя взгляд. – Я навещала маму на ее даче каждую субботу, а по воскресеньям Ганс отвозил нас в церковь.
Воробьев вдумчиво кивнул, будто все это уже знает, и Саша сообразила, что они с Кошкиным успели допросить Ганса – тот сам им все и рассказал. Сыщик ее догадку подтвердил:
– Да, господин Нурминен говорил об этом. Только он упомянул, что последние полгода, кажется, Алла Яковлевна, ваша матушка, чаще брала извозчика для поездок в церковь.
– Это так, – нехотя признала Саша.
– Алла Яковлевна не говорила с вами о причине? Быть может, она назначала встречи с кем-то, после посещения храма, и не хотела, чтобы ее садовник знал об этом?
– Нет-нет, дело не в том, что она скрывалась от Ганса… – Саша хмурилась, потому что каким-то невероятным образом виновным снова казался Ганс.
Однако этот сыщик внезапно подошел слишком близко к тому, о чем, она надеялась, догадается Кошкин, прочтя дневники. То, с кем мама встречалась, выйдя из церкви, было ключевым моментом. Только говорить об этом кому-то, кроме Кошкина, наверное, не стоит.
Или стоит…
Саша вновь была полна сомнений, даже, едва ли не в первые, подняла прямой взгляд на Воробьева. Глаза за стеклами очков у него были ясными и мудрыми, понимающими. И все-таки не стоит говорить ему о дневниках – ведь именно в них маминой рукой написано, с кем она встречалась после церкви и для чего. Лидия Гавриловна велела ей довериться Кошкину – не Воробьеву. Так тому и быть. В конце концов, если Кошкин посчитает нужным, то сам поделится с товарищем.
– Матушка не хотела надолго отрывать Ганса от работы в саду… я думаю, в этом все дело, а не в том, будто она что-то скрывала от своего садовника, – взяв себя в руки, вполне ровно ответила Саша.
 
Воробьев, кажется, поверил, кивнул. Но заметил:
– Вы видели господина Нурминена только в роли кучера, и видели весьма редко – когда она правил коляской полгода назад. Выходит, вы знаете его немногим больше, чем, скажем, Юлия Михайловна.
Это было правдой. Последние полгода уж точно Саша видела его только издали в саду.
– И все же я будто сердцем его знаю, – призналась она на удивление легко. – И мое сердце говорит, что Ганс не мог причинить никому зла. Тем более, маме.
Саша слишком поздно отругала себя за неуместную откровенность и прикусила губу. Украдкой посмотрела на Воробьева – что тот скажет?
А тот вздохнул, как-то очень нелегко. Будто и впрямь понял ее.
– Сердцу не всегда стоит доверять, Александра Васильевна. Не все люди честны и бесхитростны: некоторые, почуяв слабость, нарочно пробираются в сердце из своих соображений, а потом причиняют боль.
– Конечно, я понимаю, что верить можно не всем… – спохватилась Саша, поняв, что слишком долго на него смотрит. – Но Гансу я верю. И думаю, что знаю его достаточно, чтобы верить, – в глубине коридора уже послышались шаги, а потому Саша понизила голос до шепота и торопливо договорила: – Помогите ему, Кирилл Андреевич… Богом молю, помогите!
* * *
Когда оба сыщика уезжали, Саша долго смотрела им вслед из большого витражного окна в библиотеке и чувствовала такую сжирающую душу тоску, что ее глаза опять были на мокром месте. Но Саша сделала над собой усилие: насухо вытерла их платочком, вдохнула поглубже и сама себе пообещала, что станет держать себя в руках. Ради успеха всего своего авантюрного предприятия. Ради Ганса. Ради памяти мамы. Ради себя самой, в конце концов. Ведь плакать бесполезно – никто к ней не придет на выручку. Или сама выдюжит, или погибнет.
Странное дело: что батюшка, что, позже, братья, всегда твердили, что им, Соболевым, нужно держаться вместе. Что друзей у них нет, и что мир за пределами этого дома крайне враждебен. И, право, для таких суждений были причины, но… сейчас Саша как никогда чувствовала себя одинокой в собственной семье. Вынужденной почему-то обороняться – без конца обороняться и врать. Наваждение ли то, но даже двое этих полицейских, о которых она ничего не знала, кроме имен, казались ей сейчас большими защитниками, чем члены семьи. Чем даже братья.
Нет, Саша ничуть не жалела, что послушалась Лидию Гавриловну, доверилась ей и господину Кошкину. Отчасти еще и потому не жалела, что хотела совершить этот маленький бунт. Хоть и знала в глубине души, что в какой-то момент о сделанном пожалеет…
Послышались шаги на лестнице – вальяжные, тяжелые, неторопливые. Так всегда шла Юлия, если вообще шла, а не вызывала к себе, что делала гораздо чаще. Если не посылает за Сашей горничную, а идет сама, стало быть, не хочет, чтобы о разговоре знала прислуга…
Саша разволновалась еще больше. Зная властный, скандальный характер невестки, зная свою чувствительность, уже догадывалась, что будет сегодня плакать. Молилась хотя бы о том, чтобы расплакаться после, как Юлия уйдет – а не при ней.
Но расплакаться придется точно.
– Ну так что? – громко и властно, прямо с порога, начала Юлия. – Что ты ему рассказала, дорогая сестрица? Выкладывай немедля!
Саше даже за оконную раму пришлось удержаться руками, чтобы стоять ровно и уверенно. Повернулась к невестке она медленно и, хоть сердце стучало, кажется, в ушах, пыталась казаться храброй.
– Кириллу Андреевичу? Что я могла ему сказать? Лишь отдала тетради матушки, как он и просил – вот и все.
Саша накрепко сцепила руки в замок, чтобы не так видно было, как они трясутся. Но Юлию, конечно, не проведешь. Она прищурилась, ловя ее на лжи:
– А почему ж на тебе лица нет? – И голос невестки медленно, но верно стал переходить на мерзкий отвратительный крик. – Ты опять несла эту чушь, будто твою мать убил не этот выродок?!