Весна воды

– Ты совсем дура? – то ли спросил, то ли понял он. – Игорь Викторович в курсе любых твоих перемещений. Ну, может, не лично он, но служба безопасности так точно. Это опасно теперь для вашей семьи – перемещаться без охраны.
– Бред, – только и смогла выдавить из себя Тая, щеки сразу стали огненными, и в желудке заворочалось. – Бред какой-то.
Лева не стал ее переубеждать, потыкал в телефоне, поднес его к уху, продиктовал адрес, откинулся обратно на бок машины, задышал с присвистом. Для злости сил не осталось, для сочувствия тоже. Тая просто приложилась к его горячему боку и притихла. С неба начало сыпать мокрым. Тая вытянула ладонь, поймала пару капель, поднесла к лицу. На коже медленно таял летний снег.
  
Лева пролежал в больнице два с половиной месяца. Смещенные кости собрали и укрепили титаном, но тот не прижился, началось воспаление, дошло до реанимации. Леву откачали, и к делу подключились папины врачи с три-дэ-принтером в арсенале. Дело пошло бодрей, но Лева совсем истощал, мучился болями и терял последние мышцы, с трудом поднимая тело с больничной койки для очередного подхода на ЛФК. Тая приезжала к нему по вечерам, таскала фрукты и сладости, усаживалась в кресло у окна и сидела, не зная, о чем говорить. Но сидеть уткнувшись в телефон тоже было тупо.
– Тебе больно? – попробовала она.
Лева пожал плечами. Он тогда лежал на растяжке – сломанную ногу пытались выпрямить перед фиксированием костей. Из голени торчали спицы. Выглядело это жутко. Тая сглотнула, отвернулась к окну. Из партийной палаты виднелся край серебряного бора за стеной дождя.
– Мне вообще никак, – признался Лева. – Столько обезбола вливают, что голова кругом идет. Легально обдалбывают два раза в день.
– Везет.
Лева хрипло засмеялся. И разговор закончился.
– А к тебе часто приезжают? – спросила Тая в другой день, похожий на прочие, как брат-близнец.
Леву тогда уже прооперировали первый раз, и нога лежала зафиксированная в охлаждающем боксе, словно отрезанная и упакованная в мини-холодильник.
– Кто?
– Ну, родные, – Тая замялась. – Семья, там. Девушка. Друзья, может.
Лева дернул здоровой ногой.
– На мою должность особо семейных не берут, – сказал он и не продолжил.
– Прямо вот никого нет? Так не бывает. Что, ответить сложно?
– Без комментариев, – и скорчил смешную рожицу.
Пока Лева лежал в отключке в реанимации, Тая все равно приезжала. Меняла воду в вазе – каждый раз в палате появлялись новые цветы. По их барскому очарованию – розы в тугих бутонах, то красные, то пепельные – Тая узнавала почерк Груни. Хмыкала, но ничего не говорила дома. Саму ее в больницу приводило чувство вины и яростные взгляды отца за столом в гостиной, где он отказывался с ней разговаривать.
За остаток лета и начало осени, пока шел мокрый снег, а на улицах то тут, то там вспыхивали стихийные митинги против новой идеологии зимовья, папа не сказал Тае ни слова. Только один раз, в вечер после возвращения из заброса, он схватил ее за плечи и встряхнул яростно, даже зубы лязгнули.
– Тебя бы там прирезали, идиотка! И по делом тебе было бы! – прорычал он.
Тая подумала – сейчас ударит. Но не ударил, просто ушел в кабинет, шарахнув дверью.
– Мальчик сильно поломался, – громким шепотом сказала Груня. – И виновата в этом ты.
– А нечего было ко мне приставлять мальчика вашего, – вполголоса ответила Тая, психанула и заорала так, чтобы папа в кабинете услышал: – Повернулся на зимовье своем идиотском! Сиди теперь и бойся, что тебя прибьют. А я при чем?
– При том, что ты его дочь, – вздохнула Груня.
После второй операции Лева стал веселей и даже согласился перебрасываться мячиком из разных углов палаты – от окна до постели и обратно. Мячик этот он должен был бесконечно катать сломанной, а теперь собранной заново стопой. Но Таю бесил скрип резины о полимерный пластик гибкого стабилизатора поврежденной ноги, так что она ловко выбивала его из-под медлительного Левы, забирала себе и часами швыряла, стараясь попадать Леве прямо в ладони, все равно вставать за ним приходилось самой.
– Что ты делаешь, когда я тут не торчу?
– Наслаждаюсь тишиной.
– Ужасно остроумно. Я серьезно, чем ты занимаешь дни?
– Работаю, конечно. Почту, знаешь ли, не обязательно сортировать и резюмировать с использованием ног.
– А еще?
– Читаю, например.
– Что именно?
– Это допрос?
– Да.
– Оке-е-ей, вот сейчас «Системные реформы климатического подхода»…
– Скукота. Это тоже работа, невозможно всегда работать. Что ты читаешь, когда не работаешь? Какую-нибудь нудятину, наверное, вроде «Искусства пофигизма»…
– Хорошо, недавно закончил Оруэлла перечитывать.
– Юморист из тебя так себе.
– Серьезно. А сегодня возьмусь за Замятина.
– И зачем тебе антиутопии, друг мой?
– Чтобы быть ко всему готовым.
Мячик выскользнул из рук Таи и запрыгал в сторону пустой кровати.
– Совсем не смешно.
– Я и не смеюсь.
Из больницы Лева переехал к ним домой. Почему не к себе – Тая не спросила. Комнат в квартире, которая никак не становилась похожей на дом, было много, пустовали они практически без дела. Папа торчал в кабинете или в офисе, Груня редко выходила из спальни, Тая пряталась у себя, переводила технические тексты, подсчитывая, сколько заказов нужно закрыть, чтобы съехать отсюда и затеряться где-нибудь в области.
– Лева, вы располагайтесь где сердце ляжет, – сказала Груня, взмахивая широкими рукавами домашнего халата.
Лева коротко кивнул, бросил сумку на пороге боковой комнаты для гостей и пошел в папин кабинет, отстукивая каждый шаг тростью о паркет. С Таей они столкнулись ближе к ужину.
– Покидаем мячик? – усмехаясь, спросил Лева.
Он подстригся, и укороченные кудряшки пушились. Захотелось пригладить их влажной ладонью.
– Давай лучше покурим, – Тая взяла его за руку и потащила на пожарный балкон.
Снаружи дул пронизывающий ветер. Тая выкупила у консьержа ключи от лестницы, чтобы можно было сваливать из дома, не выходя на настоящую улицу. Просто стоять и смотреть, как город внизу обливается дождем, засыпается снегом, который потом нехотя тает, превращаясь в грязную кашу. Деревья уже сбросили листья и стояли голые. В воздухе разносилась холодная безнадега, самое то, чтобы топтаться на балконе и курить.
– Как ты вообще? – спросила Тая, щелкая зажигалкой. – Болит еще?
Лева поморщился, отставил к бортику трость, оперся спиной о стену.
– Болит и будет болеть, но больше достали вопросы.
– Поняла, затыкаюсь.
– Расскажи лучше, что у вас с Игорем Викторовичем случилось. Он как тебя в коридоре слышит, так мало что зубами не скрипит.
Тая хмыкнула, ну, хоть злится, уже хорошо.
– Ты у нас приключился, – ответила она. – Твоя поломанная нога. Твоя поломанная судьба. Мое в этом всем участие.
Лева нахмурился:
– Я с ним поговорю. Ты вообще ни при чем же, это моя работа, я сам налажал.
– Твоя работа, Лев, почту сортировать и резюмировать, – огрызнулась Тая. – А если ты папе про меня хоть заикнешься, я не только с ним разговаривать не буду, но и с тобой перестану.
Лева кивнул:
– Понял, затыкаюсь.
И потянулся за сигаретой.
– Что у него там происходит? – не выдержала Тая, когда они докурили. – С зимовьем этим. И вообще.
Лева уставился в пустоту за балконной решеткой, ответил с деланым равнодушием:
– Без комментариев, сама понимаешь.
– Вот как раз не понимаю. – Она в секунду разозлилась, заправила прядку за ухо, придвинулась к Леве. – Херня же какая-то. Он что, правда хочет, чтобы мы под снегом бесконечно гнили?
  
– Под снегом отрицательная температура, – тихо проговорил Лева. – Под ним ничего не гниет. И ничего не умирает. Жить, правда, тоже не может. Но над этим твой папа работает.
– Чтобы жить в мерзлоте своей долбаной и не дохнуть? – переспросила Тая.
Но Лева подхватил трость и ловко выбрался с балкона на лестницу. Только затушенная сигарета от него и осталась.