Космонавт. Том 2 (СИ)
Двадцать четвёртое октября 1960 года — катастрофа на Байконуре. Взрыв ракеты Р-16 за пятнадцать минут до старта. Почти сотня потерянных жизней, включая главного маршала артиллерии Неделина. Большое количество раненых. Это чёрный день в космической отрасли СССР. И если отец имел отношение к этому проекту, его перевод мог быть не повышением, а ссылкой. Или попыткой спасти его от чистки.
И, если мои догадки верны, отец пытался предотвратить катастрофу. То есть он предвидел неполадки и докладывал наверх, но ему отказывали по каким-то причинам. Кто и почему — непонятно. Да и я могу ошибаться. Но, думаю, я мыслю в верном направлении.
Я перечертил спорную схему на кальку, а сам блокнот спрятал под фанерное дно чемодана. Теперь мои мысли выстраивались в логическую цепь: грабители искали не просто документы. Им нужны были именно компрометирующие материалы. Значит, кто-то хотел замести следы. Или подготовить почву для новой аварии, списав её на старые ошибки. В общем, этих «или» у меня было много. Теперь мне ещё больше хотелось взглянуть на документы из-за которых нас едва не убили.
Спустя три дня после нападения грабителей, ко мне домой заявился Ершов. Официальной причиной визита значилось сообщение о переводе отца в санаторий закрытого типа под Казанью. А неофициально у Ершова были другие цели.
— Ваша мать уже в курсе, — сказал он мне, после того, как сообщил новость. — Ей сказали, что у твоего отца осложнение после аппендицита, — Ершов бросил папку с документами на стол, отчётливо показывая всем своим видом, что ожидает вопросов.
— Как допросы идут? — Не стал я оттягивать с переходом к интересующей меня теме.
— Арсений Фёдоров, он же Сеня, запел о каком-то лётчике, — начал рассказывать Ершов, но я его перебил.
— Сеня — это кто? Тощий или коренастый? Мне для понимания картины нужно.
Ершов поджал губы, но в глазах его заплясали смешинки.
— Тощий, — ответил он. — Так вот, по его словам этот лётчик приходил к их главному. Но кем является этот человек на самом деле, мы пока не выяснили. Это мог быть и в самом деле лётчик, а может быть просто человек, который пытался выдать себя за такового.
Я понимающе кивнул. Сейчас в союзе мода на всё, что связано с авиацией и космосом. Многие хотят походить на лётчиков или космонавтов. Так что какие-то определённые выводы делать пока рано.
— Георгий Макаров, известный в узких кругах, как Жорик, пока молчит, — тем временем продолжил свой рассказ Александр Арнольдович. — Но отпечатки на ноже совпали с делами трёх «несчастных случаев» в Воронеже. — Ершов потянулся к пачке «Казбека», но, поймав мой взгляд, спрятал папиросы обратно.
— Благодарю, — сказал я. — Не люблю, когда в помещении курят. Даже отец перестал дымить в квартире.
Александр Арнольдович неопределённо покачал головой, что могло означать одновременно и «понимаю», и «ерундой занимаетесь». Отхлебнув чай из чашки, он продолжил:
— Что самое интересное, жертвы этих трёх несчастных случаев так или иначе были связаны с Качей, — Ершов внимательно посмотрел на меня.
Я безразлично пожал плечами.
— Бывают и не такие совпадения.
— Бывают, — согласился Ершов. Кто дёргает за ниточки, мы пока тоже не выяснили. У них там многослойное… начальство.
— Понял. Спасибо, что поделились, Александр Арнольдович.
Ершов ничего не ответил, зато внезапно поинтересовался:
— Когда уезжаешь?
— Послезавтра. — Я кивнул на собранный чемодан у входа на кухню. — Как раз перед вашим приходом взялся проверять всё ли упаковал. Кстати! — Вспомнил я и встал из-за стола, направившись в свою комнату.
Когда я вернулся на кухню, положил на стол перед Ершовым жучок.
— Вот, возвращаю в целостности и сохранности, — сказал я, присаживаясь на своё место. — Благодарю, что присмотрели за Ваней.
Александр Арнольдович кивнул, принимая благодарность. Несколько минут мы просидели в тишине. Я обдумывал возможность обратиться к Ершову с ещё одним вопросом. Решив, что попробовать всё же стоит, я спросил:
— Александр Арнольдович, я могу поговорить с отцом наедине?
Ершов забарабанил пальцами по столу.
— Тема разговора? — спросил он после недолгого раздумья.
— Личная. Как отец с сыном. Завтра последний день, когда мы можем пообщаться, а потом он уедет в санаторий, ну а я в Качу и неизвестно, когда мы увидимся в следующий раз.
Ершов потёр лоб, явна прикидывая возможные плюсы и минусы нашей беседы. К озвученной мной причине он отнёсся с явным скепсисом.
— Организовать беседу без свидетелей я могу. У вас завтра будет минут десять. Не больше.
— Благодарю, Александр Арнольдович.
На этом наш разговор и завершился. Допив чай, Ершов ушёл, ну а я отправился на свидание с Катей.
Мы договорились встретиться у главного входа ВДНХ, под гигантской аркой, где бронзовые тракторист и доярка застыли в вечном трудовом порыве.
— Ну, чем хочешь заняться? — спросил я, когда мы неспешно пошли под ручку в направлении фонтана «Дружба народов». — На каток?
— Можно и на каток, — улыбнулась Катя, прильнув головой к моему плечу.
Но мне в голову пришла идея получше:
— В павильоне «Космос» ты была? — спросил я, кивнув в сторону здания с куполом.
— Не довелось, — надула губки Катя. — Много раз собиралась, да только так и не дошла.
— Тогда это надо исправить, — я потянул её в сторону, направляя у нужному зданию. — Там как раз к Новому году новую экспозицию открыли. А после можно и на каток.
Внутри павильона пахло свежей краской и воском для паркета. Под куполом, словно в невесомости, замерли модели спутников: первый «ПС-1» с четырьмя антеннами, «Электрон» с солнечными батареями, макет станции «Луна-3», что в 1959 году впервые сфотографировала обратную сторону Луны.
На стенах висели схемы орбит и абстрактные плакаты с лозунгами: «Советской науке — слава!», «Первый человек в космосе — советский!» и так далее. Лиц главных конструкторов не было, как и имён.
— Смотри, «Восток», — я указал на ту часть корабля, где был виден серебристый шар, подвешенный на тросах. Рядом висел скафандр СК-1 — без шлема, чтобы посетители видели грубую строчку на шее, где крепилась гермооболочка.
— Настоящий? — Катя протянула руку, будто хотела прикоснуться, но тут же опустила её.
— Макет. Настоящие хранятся не здесь, — объяснил я, вспоминая историю из будущего. — А вот это…
Мы остановились у диорамы «Белка и Стрелка в полёте». Собаки, застывшие в кабине «Спутника-5», смотрели сквозь иллюминатор на нарисованную Землю. Рядом висела табличка: «Первые покорители космоса. 1960 год».
— А нам в детстве про Лайку истории рассказывали, — пробормотала Катя, разглядывая стенд. — Героическая и добрая собачка.
Я промолчал. Ну не говорить же Кате, что в стране не принято было сообщать о неудачах и трагедиях внутри государства. Поэтому и полет Лайки не вызвал особого резонанса. Это уже потом все гиды будут рассказывать о собачках-первопроходцах, а сейчас об этом молчат.
У витрины с образцами «космической еды» в тюбиках мы задержались дольше всего. Катя тыкала пальцем то в один образец, то в другой:
— И это они едят в космосе? Выглядит как зубная паста.
— Зато не крошится, — парировал я. — В невесомости даже крошка может привести к пагубным последствиям.
Катя покивала головой с важным видом, но тут её внимание перехватил макет лунной станции «Луна-3» — та самая, что первые снимки обратной стороны луны сделала.
— Думаешь, мы на Луну ступим? — Катя приложила ладонь к стеклу витрины, за которым мерцала серебристая модель.
— Обязательно. Лет через пять, думаю, — ответил я, зная, что в реальности это случится не скоро. — И первыми будут наши.
Она повернулась ко мне, и в её глазах вспыхнул тот самый огонёк, что зажигался в аэроклубе, когда она садилась в кабину самолёта:
— Ты бы полетел?
Вопрос повис в воздухе, как маятник Фуко под куполом Планетария. Где-то за спиной экскурсовод вещал о преимуществах социалистической космонавтики.