Танцующие с тенью

Фоном для видимого служит невидимое. Это «вспышка, открывшая невидимый мир», о которой пишет Уильям Вордсворт. Найти в ней покой и безмятежность — осознанность, майндфулнес в чистом виде, вспышка, поставленная на паузу. Пауза для времени — то же самое, что пустота внутреннего отдельного существования для бытия. Майндфулнес приводит нас к месту, где время и бытие, изменчивость и безусловность едины.
  
Вера в то, что существует только внешняя видимость, означает привязанность к внешнему. Мудрость находят, когда в результате внимания к внешнему понимают, что эта фигура изображена на фоне еще одной реальности. Эта более глубокая реальность — чистый простор, открытый потенциал, который, в отличие от ограниченной внешней видимости, безграничен. Именно в этом и состоит разница между эго и Самостью.
В восточной трактовке вокруг каждой фигуры есть пространство, равно как и между разными фигурами. Это пространство — шуньята, пустота, которая, как оказывается, удивительно плодородна, так как она предлагает нам более полный контекст, фон для нашей реальности, лишенной каких-либо ограничений. Шуньята означает, что ничто в мире не существует само по себе — все взаимозависимо. Это не нигилизм, а утверждение, что природа всего просторна. А мудрость — это понимание этой пустоты, то есть именно той открытости, которая описана в девятнадцатой главе «Откровения»: «И увидел я отверстое небо».
Экзистенциальная вина возникает в результате отчуждения эго от Самости. Тревога экзистенциалистов относительно этой пустоты, возможно, по-настоящему не связана с «конечным состоянием». Может, она проистекает из их настойчивого утверждения, что эго — единственная реальность. Эго любит линейность и ненавидит циклы. Если бы экзистенциалисты уничтожили разрыв между собой и всем остальным, возможно, их тревога превратилась бы в чувство принадлежности к земле со всей ее правомерной преходимостью и временами года, предполагающими цикличность изменений.
Без этого преходящего мы, возможно, никогда не искали бы бесконечности. Как иллюстрирует история Деметры, сказать «да» безоговорочно шаткому непостоянству — значит одновременно быть благословленным его стабильным обещанием обновления. Парадокс в том, что принять эти циклы — значит выйти за их пределы. Именно индивидуация запускает диалог эго и Самости, учреждая переход от отчужденности к примирению. Противоположности более не соперничают, ведь Самость — это связующее их звено.
ПРАКТИКА
Майндфулнес-медитация — это ежедневная практика, которая одним махом прорывается через все наши дуализмы. «Быстро, ничего не щадя, я полностью разбираюсь на части», — так говорит святой Иоанн Креститель о своем эго во время медитации.
Еще одна практика — настройка на более глубокие, скрытые подтексты своей тревоги. Я настраиваюсь, чтобы прочувствовать проблему, с которой столкнулся. (И тем самым нахожу в себе огромный диапазон мелодичности.) Данное чувство — это фон, на котором находится фигура моей проблемы. Это душевное пространство вокруг внешней драмы и за ней. Я определяю истинную суть и влияние проблемы, с которой столкнулся, находя в себе более полное ее ощущение. Тут можно повторить пример, приведенный чуть ранее: оказавшись брошенным партнершей, я могу чувствовать себя полностью изолированным и нежеланным. Это ко мне приходит архетипический сирота. Обиженное, возмущенное «я» становится в моем сознании навязчивой фигурой. Теперь я настолько захвачен и поглощен этой своей заброшенностью, что фактически присоединяюсь к тем, кто меня отверг, и в результате чувствую себя в ловушке.
Используя такой способ фокусировки, как настройка, я могу, испытав чувство заброшенности и пребывания в ловушке, в результате соприкоснуться с более масштабным духовным вызовом — принятием условия изгнания Адама и Евы, с которым сталкиваются все герои. (Герой — это любой, кто испытал боль и страдания и был преобразован ими. Боль необходима для трансформации и углубления персонажа.) Затем я определяю обширный духовный фон в своем поглощающем эго кризисе. Мое состояние изгнанного сироты — это наследие, которое я (как и все человечество) нес в себе на протяжении многих веков, оно не может не иметь смысла и не быть полезным в путешествии моей души. Когда я концентрируюсь на том, насколько я обездолен, или на том, как плох тот, кто меня оставил, это осознание не приходит. Значит, я в плену у осуждения и вины. Слои эго стали фигурой: «Да как она смеет так со мной поступать!» А практикуя настройку и фокусировку или майндфулнес, я нападаю на золотую жилу своей новообретенной земли — фон, где нет эго.
Таким образом, активное посещение фона есть свобода от фигуры в том смысле, что мне больше не нужно отождествлять себя с ней, то есть оставаться к ней привязанным. Ее нет. Я могу смотреть этот фильм в своей голове и в своей жизни, не привязываясь ни к одному из персонажей, ни к сюжетной линии. Когда я отбрасываю привязанность к результату, в порочном круге страха и желаний моего эго открывается пробел, и происходит сдвиг в виде отречения. Отречение от эго (и его капитуляция) означает отказ от множества наших страхов и желаний в пользу единства безусловной любви, вечной мудрости и силы исцеления. А еще это истинная преданность.
Эквивалент всего этого в западной психологии — просто принять тревогу как информацию, не действуя исходя из нее. Кен Уилбер говорит: «Мистицизм — это не регресс в пользу эго, а эволюция в выходе за его пределы… Сила эго кроется в нашей способности оставаться беспристрастными наблюдателями». Именно так усиливают эго настройка и медитация, спокойное пребывание в том, что есть, в текущей реальности. А сила эго дает нам достаточную уверенность, чтобы выглянуть за рамки себя и благодаря этому увидеть все человечество в целом. Сострадание открывается из позиции уверенной силы. «Человек видит свое сердце во всех живых существах и все живые существа в своем сердце. Любовь не различает, кто враг, а кто друг. Человек одинаков в чести и в позоре, в жаре и холоде, в удовольствии и в боли; он свободен от оков привязанности», — говорит «Бхагавад-гита».
От «оставаться с тем, что есть» до «быть тем, что есть» всего один коротенький шаг. «Это мое тело», то есть эта реальность здесь и сейчас — моя Вселенная/Самость. Именно так то, что есть, становится тем, чем является все, — человеческим, божественным, природным. Я больше, чем видят мои глаза, и таково все сущее. Я и все сущее — одно и то же. Пространство вокруг меня и все — одно и то же. Трансцендентность и имманентность слились воедино.
Это пространство страшит нас, а между тем оно обеспечивает нас возможностью двигаться дальше. Не боимся ли мы в конечном счете именно этой возможности? Это трудный вызов, с которым мы сталкиваемся, когда открываются небеса.
Данное пространство — еще один вход, ведущий в союз всего сущего, всего, что равноценно возникает из бессмертного, чистого, открытого фона бытия. Это фон, куда мы возвращаемся после смерти, живой фон; то, куда возвращается Персефона и откуда она вновь восстает. Это земля, на которой лежал Иаков и где он узрел лестницу на небеса. Из этой земли растет дерево, под которым сидел Будда, и на ней стоит крест, на котором распяли Иисуса.
А где моя земля (фон) и где мое дерево? Что в моей жизни создает пространство, позволяющее мне беспрепятственно посмотреть на свою истинную природу? Что выделяет место для всего? Что в моей жизни и отношениях способствует проявлению моей внутренней мудрости? А от чего мне придется отказаться, чтобы перестать поддерживать чувство собственной обособленности, являющееся источником столь многих отвлекающих факторов?
  
ЗА ВНЕШНЕЙ ВИДИМОСТЬЮ
Единение тактично и милостиво даруется каждому, кто этого желает. Плотин
Как только мы признаем целостность как фигуру и фон:
За негативной тенью возникает тень позитивная.