Во льдах (СИ)
— Распродали?
— Что-то купили сами продавцы, а что-то убрали. Видно, золото скоро опять подорожает, тогда и вернётся на прилавки с новыми бирочками. Максимова сама не своя: хотела сережки за семьдесят пять купить, за восемьдесят, а теперь придется полторы сотни отдавать.
Она повнимательнее посмотрела на девочек. На их уши. На серьги.
— Это ведь серебро с фианитами у вас? Рублей тридцать, тридцать пять?
— Бижутерия. Мельхиор и чешское стекло, — призналась Пантера.
— И сколько?
— Магазинная цена восемь пятьдесят, но мы с рук покупали, по пятнадцать.
— Совсем спекулянты совесть потеряли!
— Потеряли. А что делать? Красивые, и выглядят дорого, вы сами их за серебряные приняли.
— Красивые, — пожалела девочек новая знакомая.
Серьги, белое золото и бриллиантики по полтора карата, девочки купили у Абдуллы, в Триполи. Вернее, это у Ольги бриллианты, а у Надежды изумруды, настоящие, колумбийские, но всем об этом знать ни к чему.
— А Фирсов, наш экономист, купил радиоприемник, «Меридиан». Их тоже в городе уже нет, приёмников хороших. А тут ещё есть.
— Тоже подорожают?
— И подорожают, и выпускать перестанут. Чтобы вражьи голоса не слушали. Это мы точно знаем, соседям план на тот год по «Альпинистам» увеличили.
— По «Альпинистам»?
— Приёмники они выпускают, «Альпинист», недорогие, надёжные. Но без коротких волн.
— А что за соседи-то? — это уже я спросил.
— Радиозавод. Мы раньше одно предприятие были, а потом разделились. Мы из гражданки телевизоры делаем, «Рекорды», очень хорошие, а они — «Альпинисты». Увидите — берите, не пожалеете. Вечером включишь — словно в сказке побываешь. Музыка, театр у микрофона, всё такое интересное…
Родственная душа.
Но тут пришли её товарки, и она переключилась на них.
Золото, значит, пропало. Кощеева страсть.
Статистическая советская душа покупает золотых изделий на два с половиной рубля в год — это мне как-то сказал Виктор Луи. В стране двести шестьдесят миллионов душ. Если цена золотой ювелирки удвоится, это будет давать ежегодно около шестисот пятидесяти миллионов рублей дополнительной прибыли, что сопоставимо с прибылью автозавода. Только ничего не нужно строить, ничего не нужно выпускать, не нужны новые специалисты, рабочие, жильё, детские сады и поликлиники для них. Прибыль образуется простым росчерком пера. Волшебство!
Девочки к советской ювелирке относятся прохладно. Не пристало комсомолке превращаться в новогоднюю ёлку, вбивали со школьных лет. Да и возможностей не было. Оно бы, может, и хотелось превратиться, а как? Ольга обходилась минимумом, определенным отцом. Андрей Николаевич Стельбов считал, что скромность — нет, не украшает. Спасает. Глупо вызывать зависть народа, живя в гуще народа, так он ей говорил. И потому дочку не баловал. С Надеждой и того проще: семья держала её в если не в чёрном теле, то около того. Детей-то много, не до бриллиантов. Да и учеба в мединституте не располагает к демонстрации роскоши. На старших курсах мы всё больше в стационарах и поликлиниках находились, среди больных, нередко — умирающих, тут чем скромнее, тем лучше. Белый халат, и довольно. И даже когда появились деньги, «Поиск» и другое — на ювелирку Лиса с Пантерой не набросились. Особенно на нашу ювелирку. Став товаром народного потребления, ювелирная продукция выиграла в количестве, но потеряла в качестве. Иногда за границей, да. Оно и выбор больше, и дешевле. Если видели что-нибудь интересное. Но редко.
Порой ведь и подумаешь — не купить ли бриллиантовое колье за сто, за двести тысяч долларов, а потом — стоп! Это же придется декларировать на таможне, платить конский налог, а, главное, таможенники могут быть наводчиками. А если могут — значит, станут. Или уже.
А ещё вот что: хорошую бижутерию с расстояния вытянутой руки даже опытному ювелиру трудно отличить от подлинных драгоценностей. А ближе Лиса и Пантера никого не подпустят. И уж точно не опытных ювелиров. И потому вовсю носят бижутерию. Да, хорошую, чешскую или немецкую, но бижутерию. И даже пару раз специально теряли в выбранных местах, чтобы друзья и коллеги могли найти и убедиться — да это же стекло и позолоченный мельхиор! Убедиться и пустить слух, что Чижик жадный, и его пассии носят поддельные драгоценности, копеечные, попросту пыль в глаза пускают — хотя никто и не пускает ни пыль, ни перец, ничего. Нет, я дарю, но встречаю ожесточенное сопротивление: не покупай нас, Чижик, мы не продаёмся.
И совсем уже пустяк: на этой турбазе (как и в «Дубраве», и многих других местах) нет сейфов. В «Интуристе» есть, в третьем корпусе «Орджоникидзе» есть, пусть не во всех номерах, а куда, скажите пожалуйста, девать сапфировую диадему здесь, на турбазе «Березка»? Вот потому у девочек и нет сапфировых диадем. Все своё носят на себе. Серьги. И золотые часы, которые выглядят точь-в-точь как позолоченные.
Мне сложнее. Пистолет, хоть и малогабаритный, спрятать сложнее. Но костюм воронежской швейной фабрики помог решить проблему. Такой вот у него удобный покрой.
Да, пистолет всегда со мной, не напрасно же генерал Тритьяков передал мне подарок Андропова. Думаю, с подачи Стельбова. Не из дружеских чувств. Не в награду. А как необходимый инструмент. Уборщице дают швабру, дворнику — метлу и совок, а мне пистолет. Чёрная прислуга, а ты что возомнил?
Я не возомнил. Я знаю, что у нас любой труд почётен, если делается хорошо. Значит, следует делать хорошо.
У Андрея Николаевича растет дочь. Чижик — мальчик из приличной семьи, во всяком случае — был из приличной семьи, пока мать не осталась на Западе. Учится хорошо, сочиняет кантаты, да ещё по даче сосед. Пусть дочь с ним и побудет. Временно. Ради спокойствия. А мальчик взял, да и оперу сочинил, талантливый паренёк. И очень к месту сочинил, дочка либретто написала, Леониду Ильичу понравилось. На всех сценах страны поставили, тут и слава, тут и деньги, и Союз Писателей — тоже в плюс.
Чижик ещё и шахматистом оказался, чемпионом. Чемпионов у нас много — Ботвинник, Таль, прочие. Теперь и он. Денег заработал миллионы. Не его заслуга, а Фишера, американца, который взвинтил призовые до небес. А Чижик, не будь дурак, воспользовался моментом. Часть отдал добром, хорошо получилось, журнал у дочки как бы сам по себе образовался. И квартира в Москве прекрасная, тоже как бы сама по себе, то есть не он, отец, ей устроил, а Чижик. И поездки за рубеж — опять Чижик, а не папина протекция.
Можно, конечно, на Чижика нажать, и выдавить оставшиеся миллионы, но… Но зачем? Вдруг с Чижиком что-то случится, что тогда? Наследницы Чижика — Ми и Фа. А опекуны — Ольга и Надежда. Если и с Надеждой что-то случится, Ольга, конечно, удочерит вторую малышку. Со всеми вытекающими. И потому Чижика в клетке запирать не след. Пусть летает то там, то сям, побеждая во славу Отечества и собирая для своего гнездышка золотые семечки. Прямо не Чижик, а какой-то хомячок.
И вот что странно — ничего для себя не просит. Не карьерный он человек. Другой бы за Трудовое Знамя все пороги бы обивать стал, благо есть куда стучаться, унижаться, юлить, умолять, а он — ноль внимания, фунт презрения. То ли утёрся, то ли и в самом деле не считает Трудовое Знамя достойной наградой? Это удобно, но это означает, что не быть Чижику орлом. Может, и к лучшему. Орлица — Ольга, а Чижик будет вроде супруга английской королевы. Её, Ольгу, ещё пантерой зовут однокурсники, тоже неплохо.
Вот такую реконструкцию Стельбова совершил я во время простенького завтрака — творог со сметаной, слойки с повидлом, двадцати пяти граммов «докторской» колбасы (нам — по пятьдесят) и стакану жиденького чая (нам — крепкий!). Так ли думает на самом деле Стельбов, иначе ли, покажет жизнь.
— О чём задумался, Чижик? — спросила Лиса. — Какая на сердце кручина?
— Задумался я о золоте, — сказал я.
— Хочешь купить килограмм-другой-третий? — после завтрака мы вышли погулять, и потому говорить могли свободно. — Превратить бумажные рубли в осязаемые ценности?