Во льдах (СИ)
— Америк открывать не нужно. В «Комсомолке» высмеивают «теорию ключей» — мол, мещане, насмотревшись западных фильмов, мечтают о ключах от своей квартиры, своего автомобиля, своей дачи. Может, им еще ключ от банковской ячейки нужен?
— Что не так?
— Высмеивают элементарные, в общем-то, желания. Времена изменились. Романтика боя, язык батарей манят разве что четырнадцатилетних, и то не всех. А в двадцать хочется именно это — квартиру, машину, дачу. Смотрит эта девушка — я кивнул в сторону стенда — на свою бабушку, если она жива, на свою маму, которая в сорок выглядит на шестьдесят, смотрит и думает: как хотите, а я пойду другим путём. И идёт. В торговлю, в общепит, туда, где можно что-то прихватить — пачку масла, батон колбасы, курочку. Где можно заработать что-нибудь кроме почетной грамоты, грыжи и ревматизма. Бухгалтером в колхозе — может быть. Поедет в город учиться на бухгалтера, да там и останется, бухгалтеры везде нужны. Но в поле — нет. Призывай, не призывай — нет.
Когда партия похвалит
Когда партия похвалит
Радостно на душе
Эх, весело на душе!
— Девушке этого мало, — сказал я.
— Чего мало?
— Похвалы партии. Ей подавай материальные стимулы. Одежду, обувь, тротуар, чтобы в этой обуви ходить, театр, куда в этой одежде показаться. А где в селе тротуар?
— Будет, непременно будет!
— Жизнь у неё одна, и она рассуждает трезво — если бабушка не дождалась, отчего я-то дождусь?
Сейчас быть комсомольцем — привычка. В школе как? Все побежали, и я побежал. Две копейки не деньги, зато и билет с фотографией, и значок, не хуже других. Общество чистых тарелок вспомним. И при поступлении этот билет вдруг пригодится. Или в армии. А после армии, или после учёбы в институте многие так и не становятся на учёт. Распределят этакого комсомольца, к примеру, в сельский посёлок, да хоть и в городок, а он как бы невзначай позабывает на учёт встать. И не то, чтобы ему рубля-двух в месяц жалко, хотя и это тоже, просто он или она искренне не понимают — зачем? Они работают, отдают свой труд на благо страны, чего же боле?
— И тут их Чижик плакатом с университетом в чувство приводит, да?
— С университетом, с автомобилем, с Марсом, наконец. У человека должна быть мечта, а комсомол должен помочь ему в осуществлении этой мечты. В одиночку на Марс не полетишь, время инженера Лося ещё не пришло.
— Так прямо и Марс?
— Неизведанное. Арктическая станция, лунный городок, превратим Кара-Кумы в цветущий край.
— Сахару?
— Вот именно. Сначала Сахару, потом и за наши пустыни примемся, повернём северные реки, напитаем Каспий и Арал, проложим судоходный канал из Мурманска до Индийского океана! Но, понятно, не лопатами строить, не в землянках жить, а использовать высшие достижения науки и техники — модульное жилье для строителей, автоматика, электроника, чистота и порядок. И, конечно, большие зарплаты, чтобы, поработав, человек получил достаточно средств на дом, машину, дачу. Вот какая комсомольская стройка нужно, а не это — «ступай в поле».
— В стране сорок миллионов комсомольцев. Их всех в Сахару?
— Нет. Хватит сорока тысяч, я думаю.
— А остальных?
— Тут-то и главная проблема. Сорок миллионов! Не перебор ли? А если бы их было не сорок, а десять? Четыре? Один миллион? Или за взносы боитесь?
— Ты предлагаешь…
— Нет, никого из комсомола не исключать, но принимать не всех подряд, очень даже не всех.
Девочки посмотрели на меня с жалостью:
— Эх, Чижик, Чижик… Люди — не деревянные фигурки. Сорок миллионов — это, если хочешь, комсомольцы, желающие играть в комсомол. Или даже не желающие, но вовлеченные в игру. Из них четыре миллиона — игроки четвертого разряда. Классные комсорги и тому подобное. Четыреста тысяч — третьего. Сорок тысяч — второго. Четыре тысячи — первого. Четыреста — кандидаты в мастера, вот мы сейчас в этом кругу и вращаемся. Сорок — мастера комсомола. Четверо — гроссмейстеры. Примерно так, Чижик, примерно так. И потому не волнуйся, мы не в бирюльки играть пришли, не за чешским пивом и польским виски. Отбор со школьной скамьи ведётся. А взносы сорока миллионов, они не помешают. Хотя, конечно, не взносами едиными жив комсомол. На них, как ты верно сказал, дело нужно делать.
— Исполать вам, красны девицы! Просветили неразумного, озарили светом истины! Значит, вы — кандидаты в мастера?
— Если и кандидаты, то с баллами, готовые выполнить мастерскую норму. Скоро, скоро будем мастерами, не сомневайся.
— Не сомневаюсь.
— А вот скажи нам, Чижик, не под запись: тебе-то комсомол зачем? Что ты ждёшь от него? Хочешь играть роль свадебного генерала, или не прочь стать генералом настоящим?
— Свадебный генерал — это совсем неплохо. Парадный мундир, ордена, почёт, «ваше превосходительство», лучший кусок за столом. Оно, конечно, «превосходительство» понарошечное, но если войти в роль — чертовски приятно. А поступить на действительную службу? Пройти долгий путь карьерной лестницы? Я, между прочим, пока лишь лейтенант, о чём имеется соответствующий документ.
— Для тебя он не будет слишком долгим, путь.
— Я подумаю, девочки, я подумаю.
Ответом девочки не удовлетворились, но другого у меня нет. Пока нет. В шахматах позиция не менее важна, чем инициатива. Расставь фигуры хорошо — и они заиграют сами.
У девочек позиция замечательная. И, что важнее любой позиции — лишний ферзь, Андрей Николаевич Стельбов. Не простой ферзь, а несбиваемый — во всяком случае, сейчас. И сами по себе девочки — фигуры на загляденье. И в переносном смысле, и в прямом. Плюс знание иностранных языков, плюс другое, плюс третье.
— Вы, я вижу, решили нарушить монополию, — сказал я.
— Какую?
— До сих пор все первые секретари ВЛКСМ — мужчины. Не пора ли поменять эту традицию?
— Не самоцель, Чижик, не самоцель. Ведь, по большому счёту, никто из этих первых секретарей никем особенно не стал. Тяжельников — посол в Румынии. А ты мне Австралию обещал, я помню! — сказала Лиса.
— Павлов — министр спорта.
— Это пока, — заметила Пантера. — Посмотрим на него после Олимпиады.
— Есть недовольные Павловым?
— Нет довольных.
Такие, значит, правила. Ты можешь отлично делать свою работу, но без покровителя останешься усердным исполнителем — и только. А с покровителем — взлетишь высоко.
Из громкоговорителя позвали на ужин.
Пионерский лагерь, право.
А после ужина — танцы. Не сразу, час спустя.
Танцы, значит, танцы.
В назначенное время мы все собрались в рекреационной комнате. Стоял проигрыватель, «Аккорд 001», и были музыканты, молодые, но коротковолосые. Две гитары и клавишник. Ударник — излишество.
Играли посредственно, бурденковский «Медпункт» на голову лучше будет. Ну, да комсомольцы — народ нетребовательный, даже из кандидатов в мастера. Вот войдут в первую полусотню, ужо тогда будут губы кривить, а пока главное — веселье.
Пляшем и веселимся. Веселимся и пляшем. В буфете тяпнули кто по пятьдесят, а кто и по сто граммов виски, сегодня можно не ограничиваться. Завтра разъезжаемся, конец семинара, как не погулять. Сам Черномор сказал, что в меру можно, мы же среди друзей.
Я обошёлся минералкой, такой вот я скучный. Скоро чемпионат страны, режим, систему расшатывать не стоит. Но мне и минералки хватает, я неприхотливый. Мне палец покажи — я смеюсь.
Вечер шел своим чередом, музыка грохотала, окна дребезжали, «шизгару» исполнили всего дважды, уходит время «шизгары», больше напирали на «Распутина», и вдруг в зал вбежал инструктор по физкультуре, Ковальчук, трижды чемпион. Одет он был в ту же утреннюю мастерку, вид совсем неважный, но, главное, в руке был нож. Большой, кухонный, острый нож. И он как-то очень уж ловко подскочил к Ольге, танцевавшей с Колей-олимпийцем, бесцеремонно обхватил её одной рукой, и приставил нож к шее.
— Не подходите! Убью! Клянусь, убью! — закричал он в тишине. В тишине — потому что музыканты играть перестали. Как тут играть?