Артист (СИ)
— Товарищ Травин, — томно сказала она, — вам письмо. Наверное, от женщины.
Молодой человек поблагодарил, забрал запечатанный конверт, пахнущий какой-то химией, внутри лежал лист бумаги, и был он совсем не от женщины, а от Ляпидевского. Врач-лаборант писал, что нужно встретиться, и это очень важно. Слово «важно» было подчёркнуто дважды. Пришлось на время отложить свидание с Кольцовой, и отправиться в больницу.
Фима сидел за микроскопом, при виде Травина он важно поднялся, сжал руку.
— Такие дела, Сергей, — со значением сказал он, — я же говорил, что совсем всё не так.
— Ты о Беляеве? — догадался Травин.
— О нём, — Ляпидевский зашагал по комнате, поднимая и кладя вещи, — я ведь знал, что всё не так просто, поэтому послал все записи Юдину. Представляешь, какой человечище! Почти профессор, золотая голова, на международных конференциях выступает, и ответил, нашёл время. Он считает, что смерть этого Беляева наступила раньше, причём намного. Не буду мучить тебя подробностями, но тело, когда жизненные его функции прекращаются, начинает коченеть. Когда к нам труп привезли, а было это в субботу вечером, он ещё не совсем застыл, и это значит что?
— Что?
— А вот что! — Фима ринулся к столу, начал рыться в бумагах, — где же это? Вот! Я исследовал каждый сустав, записал время, измерил температуру, и оказалось, ты только представь…
— Фима, — сказал Сергей, — ты молодец. У меня времени вагон, не торопись.
— А ну тебя, — махнул рукой Ляпидевский, — это не я, это Юдин молодец, он всё посчитал по моим записям, и телеграфировал время смерти. От трёх до четырёх часов утра. Значит, я был прав, и с поезда его уже мёртвого сбросили, поэтому гематома и не образовалась. Как думаешь, надо это следователю отнести? Прежнее заключение наш-то профессор Рубинштейн подписал, он здесь окружной эксперт при суде, и в отпуск уехал в Ленинград, а тут вроде я со своей, точнее Юдина, идеей, вперёд него вылезу.
— С трёх до четырёх, говоришь, — задумчиво произнёс Травин, — значит, он Свирского не мог из окна выбросить. Конечно, надо следователю сообщить, пусть знает, что ты тут не стёклышки у микроскопа протираешь, а серьёзной работой занимаешься.
— Это следователь так сказал про стёклышки, да? — обиделся Фима.
— Намекнул. Я, кстати, хотел к тебе зайти. Ничего не знаешь про вчерашний пожар, не привозили к вам оттуда мертвяков?
— Как же, были, аж три штуки, их Бурмистров смотрел, наш хирург, его пациенты оказались. Представляешь, он их только в понедельник в гипс закатывал, а в среду уже и всё, гипс не нужен.
— А чего за гипс?
Ляпидевский снова начал рыться в бумагах, сначала тех, что лежали на столе, потом в свалившихся на пол.
— Ага, вот. Имён нет, он их мимо кассы лечил, вот только когда заведующий узнал, форменный разнос устроил, и в рентгенологическом кабинете записи остались. У двоих выломаны суставы пальцев правой кисти руках, у одного из них ещё перелом левой лучевой кости со смещением. Ну а у третьего ключица сломана и на челюсти трещина. Первым двум гипс наложили, а третьему повязку фиксирующую. Милиция-то думала, что драка была, но нет, всё, так сказать, зафиксировано, эти голубчики уже в таком виде сгорели.
Травин кивнул, примерно так он с насильниками и поступил, пальцы, локоть, челюсть и плечо. Ну а ушибы мягких тканей наверняка сгорели месте со всем остальным. Значит, вся шайка мертва, с одной стороны, хорошо, под ногами путаться не будут, а с другой, вероятный подозреваемый в предполагаемом похищении уже ничего не расскажет.
— Кроме этих, повреждения какие-то были? — на всякий случай спросил он.
Фима пожал плечами.
— Там дом был каменный, как печь горел, под первым этажом подпол с барахлом и окошком на улицу, так через него как через поддувало тянуло, а сверху на них что только не свалилось, крыша-то черепичная, осколки из трупов выковыривал. Кости от температуры хрупкие стали, посмертных переломов хоть отбавляй, но гипс и то, что под ним, почти в целости сохранилось. Было у меня подозрение, что одному могли горло перерезать, на позвонке шейном царапина, но может быть повредили, когда перевозили. Нет, утверждать не могу. Ты заходи, а то скучно здесь, сижу как сыч, даже вот обсудить не с кем, другие-то доктора всё больше по живым.
— У меня в Пскове приятель есть, тоже энтузиаст вашей покойницкой деятельности, вот думаю, вам бы было о чём поговорить.
В Пскове? — Ляпидевский задумался, — город старинный, Маруся могла бы свои экскурсии водить. Я подумаю. Но лучше в Ленинград, мне там хорошее место предлагают.
* * *— Я место знаю, где схорониться, — Панкрат смотрел на Генриха прямо, без страха, — там никто искать не будет, но сперва с этим здоровяком надо разобраться, больно много вопросов задаёт. Один раз спросит, другой, ничего, а как рыскать начнёт, мильтоны пронюхают, а уж там заложат нас кореша за милую душу, и меня, и тебя. С Федькой-то удачно вышло, и с этим то же сделаем.
Липке-младший не обидел, выделил из найденного у Федьки барахла половину, почти на три косых получилось. Мог бы и прикончить там вместе с остальным, да у Панкрата родня тоже не лаптем щи хлебала, один из братьев, женатик, только барыжил потихоньку да малину ветошную держал, а трое других на мясокомбинате обвальщиками трудились, и могли Генриха в отместку вместо свиньи разделать. Особенно старший, ростом Панкрата на голову выше и в плечах шире.
— Сколько хочешь? — тут же перешёл Генрих к делу.
— Пять косых.
— За фраера? Да за десяток червонцев только свистну, и очередь выстроится.
— Ну так спробуй, посвисти. Он вон Мельнику и его корешам так навалял, что мы их тёплыми без труда взяли, они даже не пикнули, уж на что Петька с пером ловчил. Три, никак не меньше.
Генрих рассмеялся.
— Дам тысячу, — сказал он, — ты, Панкрат, жаден больно, но учти, что здоровяк этот тебя ищет, а не меня. Или ты в доносчики заделаешься? Только чтобы всё, как вы говорите, было шито-крыто, и ко мне чтобы ниточка не вела.
Он достал из кармана пачку денег, отсчитал сотню червонцев, подвинул к Панкрату. Тот облизнул губы, и накрыл деньги широкой ладонью.
— Уговор.
* * *Травин сперва зашёл к Кольцовой, узнать, какие будут планы по раскрытию масштабного белогвардейского заговора, но той в гостинице не было, Лена оставила у дежурного записку, что вернётся поздно. Насколько поздно, она не написала, но слово было подчёркнуто.
Телеграмма от Малиновской или Зои могла прийти в любой момент, но Травин решил дождаться вечера — если с женщинами всё в порядке, то и беспокоиться нечего, а если нет — то пока похитители его сами не найдут, он ничего сделать не сможет. Федотов заканчивал работу в двадцать ноль-ноль, до этого времени Сергей шлялся по городу. Он наконец-то принял прописанную врачом ванну, тёплая радиоактивная вода мягко пощипывала царапины и ссадины, какого-то сногсшибательного эффекта после одного сеанса он не ощутил, но некоторая лёгкость в теле появилась.
Зашёл Травин и в театр, к своему попутчику Пантелеймону Кузьмичу, тот был весь в приготовлениях к воскресной премьере, но увидев Травина, обрадовался и долго не хотел отпускать. Но Сергей на одном месте долго засиживаться не хотел, забрал контрамарки на воскресную премьеру. Актёр к карьере Травина в кинематографе отнёсся холодно, сказал, что не по уровню молодого человека на куске простыни кривляться, и что ему, Сергею, нужно обратить свой взгляд на театральные подмостки.
На выходе из театра молодому человеку встретился Пашка, гимнаст, снимавшийся в роли белогвардейца, но тот, в отличие от Пантелеймона, Сергею рад не был, наоборот, попытался улизнуть. Травин, выйдя из театра, побывал во всех людных местах, и в ресторации отметился, и в галереях, и по Цветнику не торопясь фланировал, и даже на месте дуэли Лермонтова побывал, но слежки за собой не заметил. Народу в курортном городе убавилось, чувствовалось приближение осени. Большая часть столиков в питейных заведениях пустовала, оркестр на площади играл марши без энтузиазма, афишу с оркестром Утёсова сняли, на её место клеили другую, ленинградских артистов Савоярова и Вертинского. Пашка ещё раз попался ему на глаза, когда молодой человек пил квас на Базарной площади, но гимнаст и в этот раз здороваться не стал, а сделал вид, что Сергея не замечает, и прошёл мимо, старательно глядя в другую сторону.