Лимеренция (ЛП)

Нет, определенно не студентка.
Я оглядываюсь по сторонам, надеясь, что кто-нибудь еще заметил это, но всеобщее внимание приковано к сцене, где мистер Мейбл помогает своей обезумевшей жене вернуться на ее место.
Странно.
Затем они демонстрируют слайд-шоу с Микки на фоне фортепианного инструмента. Большинство из них — воспоминания детства, но есть несколько из его времени в Лайонсвуде. Большие групповые снимки, на которых изображены Софи, Пенелопа и множество других популярных детей, и почти на всех из них Микки стоит в стороне. Не в центре, не звезда.
  
Он — улыбающийся парень, прилепившийся к хвосту их группы.
Как запоздалая мысль.
Раньше я думала, что Микки никогда не замечал, как они с ним обращались, но, должно быть, он чувствовал себя аутсайдером больше, чем я думала.
Я имею в виду, сделать это…
Что-то горит у меня в груди, и это не чувство вины.
Я пыталась.
Я пыталась подружиться с Микки. Чтобы сблизиться из-за нашего общего статуса аутсайдера, и он каждый раз отвергал.
И учитывая все, что произошло на прошлой неделе, я не уверена, что его попытки оттолкнуть меня и слиться с толпой сделали что-то большее, чем просто заставили нас обоих почувствовать себя одинокими.
Я чувствую жалость.
По крайней мере, я могу признать, что, несмотря на все мои усилия, на самом деле мне здесь не место.
Или, может быть, Микки просто раскусил твой маленький номер и понял, что ты аутсайдер, каким он никогда не был.
Непрошеная мысль возникает, но я подавляю ее, прежде чем успеваю развернуться.
Когда слайд-шоу заканчивается, раздается вздох облегчения — только для того, чтобы декан Робинс позвал Адриана Эллиса к микрофону. Взволнованный ропот пробегает по студенческому корпусу.
— Спасибо вам за эту прекрасную речь, Дин, — говорит Адриан, и совершенно неудивительно, что он разодет в пух и прах в элегантном черном костюме, который, вероятно, стоит дороже, чем это бдение при свечах. Нет смысла притворяться, что он не выглядит великолепно, его темные кудри уложены на макушке, особенно когда половина студентов, кажется, испускает коллективный вздох при виде него.
Он не спеша занимает позицию у микрофона. Как будто набирается смелости, необходимой для следующей части.
— Как многие из вас знают, — начинает Адриан с очевидной печалью в голосе. — Мы с Микки были друзьями. Полагаю, можно сказать, что я взял его под свое крыло, когда он прибыл в Лайонсвуд. Для тех, кто его знал, он был невероятно добрым человеком. Я не думаю, что в его теле была хоть капля зла. Когда мы были волонтерами на первом курсе благотворительной столовой, мы регулярно работали по двенадцать часов в смену, и Микки никогда не жаловался. Ни разу.
По толпе прокатывается одобрительный ропот, но я почти уверена, что он не имеет никакого отношения к Микки , в том числе егл волонтерской работе.
— Но сколько бы теплых воспоминаний ни было у меня о Микки, — продолжает он, — я не могу не задаться вопросом, во многих из них он тайно страдал. То, что случилось с Микки, — это не то, чего я когда-либо мог бы…
Его голос срывается. Он замолкает, смаргивая непролитые слезы.
— Простите. Я не хотел быть эмоциональным сегодня вечером. — Это вырывается задыхающимся гневом, на что собственная мать Микки ободряюще улыбается ему. Дин Робинс наконец вытирает слезу.
Это должно быть трогательно — наблюдать за редким моментом уязвимости, разворачивающимся в исполнении "Золотого мальчика из всех людей" Лайонсвуда, но я смотрю на его большие руки, лежащие на краю подиума.
В них нет никакого напряжения.
Он не сжимает до белизны костяшки пальцев на подиуме, как я, когда нервничаю. Они просто лежат там, полностью расслабленные.
Возможно, бесполезное наблюдение, но вся эта демонстрация, она просто кажется такой…
Пустота.
Подделка.
Как будто он заранее отрепетировал тот самый момент, когда его губы дрогнут или он смахнет слезу, скопившуюся в уголке глаза.
Горе мамы Микки? Это было реально.
Таинственная девушка, которая исчезла в тот момент, когда я ее заметила? Тоже реальна.
Это кажется нереальным.
Это ужасная мысль, и я явно единственная, кто так думает, потому что краткое выступление Адриана вызвало в толпе больше эмоций, чем я видела за весь вечер.
Это оставляет горький привкус в горле.
Я пропускаю мимо ушей остаток его короткой речи — что-то о том, что нужно связаться с нашими друзьями и убедиться, что у них все в порядке, — и смотрю, как Дин Робинс снова берет микрофон.
Прежде чем покинуть сцену, Адриан обнимает родителей Микки. Он все время является воплощением сочувствия, даже когда мама Микки снова падает в его объятия и ему приходится ее успокаивать.
Действительно, должно быть, со мной что-то ужасно, чудовищно не так, потому что чем дольше я смотрю, тем больше не могу избавиться от мысли, что что-то не так.
Такое чувство, что я наблюдаю за актером, исполняющим роль скорбящего друга, а не за настоящим скорбящим другом.
Золотой мальчик Лайонсвуда пробирается сквозь толпу, получая похлопывания по плечу и похвалу за свою трогательную речь со скромной улыбкой.
Он проходит мимо меня, и движением, продиктованным исключительно импульсивностью, я делаю нечто совершенно на меня не похожее — хватаю Адриана за рукав его дизайнерского костюма.
И тогда я обращаюсь к нему со своими первыми словами в жизни.
— Ты говорил, что был близок с Микки, — говорю я. — Должно быть, ужасно было видеть его таким. После того, как это случилось.
Вблизи бросается в глаза, какой он высокий, какие широкие у него плечи. Мне приходится вытягивать шею, чтобы встретиться с ним взглядом.
Должно быть, я говорю как еще одна жеманная студентка, готовая петь ему дифирамбы, потому что он даже не смотрит на меня.
— О, я понятия не имею. Мне посчастливилось быть в библиотеке, когда Микки прыгнул.
Слишком тихо, чтобы не услышал кто-нибудь еще, кроме него, я говорю:
— Нет, ты не был там. Ты лжешь.
Теперь это привлекает его внимание.
Адриан поворачивается и смеривает меня взглядом своих темных глаз.
У меня перехватывает дыхание, наполовину от страха, наполовину от удивления.
Его глаза, обрамленные длинными чернильными ресницами, такие темные, что с таким же успехом могут быть черными — и даже более впалые, чем кажутся издалека.
Он окидывает меня оценивающим взглядом, который не похож на оценивающий взгляд мальчика-подростка на девочку-подростка, а на что-то совершенно другое.
Как будто он оценивает меня, видит, какую угрозу я представляю.
Мне приходится напрячь все силы, чтобы не ерзать под его пристальным взглядом.
Через мгновение его полные губы растягиваются в улыбке, но она выглядит слишком натренированной, чтобы быть искренней.
— Я полагаю, ты права, — говорит он, — не в библиотеке, когда это случилось. На пути к выходу.
— Нет, — парирую я, — Тебя вообще не было в библиотеке той ночью. Ты был в общежитии для мальчиков, когда это случилось. Этаж Микки. Ты должен был видеть его тело. Или слышать крики.
Его улыбка не сходит с лица, но глаза сузились.
— Я думаю, ты, возможно, принимаешь меня за кого-то другого. — И прежде чем я успеваю это опровергнуть, он вырывает свой рукав из моей хватки. — Извини. Мне кажется, я вижу одноклассника, который меня зовёт.
Я больше не тянусь к нему.
Если я попытаюсь задержать его здесь еще немного, он просто закатит сцену.
Он обходит меня, и я думаю, что мы закончили, но затем он останавливается и бросает на меня последний прощальный взгляд.
  
— Кажется, я не расслышал твоего имени.
Я сглатываю.
— Поппи.
— Поппи. — Это слово слетает с его языка, как масло, и я внезапно понимаю, почему Софи загорается всякий раз, когда он обращается к ней по имени. — Было приятно познакомиться с тобой.