Лимеренция (ЛП)

— Верно, — бормочет Рик и, увидев ее выжидающий взгляд, добавляет: — Ни разу не оглядывался назад.
Мама вздыхает.
— И, конечно, он тоже очень заступился за Поппи. Был рядом с ней больше, чем ее настоящий отец когда-либо.
И вот моя наименее любимая тема — несуществующие отцовские инстинкты Рика.
Ничего не говори.
Ничего не говори.
Просто переживи ужин.
  
Адриан кладет руку мне на бедро и сжимает, молчаливый жест, который предполагает, что, хотя моя мать, возможно, и не замечает исходящего от меня напряжения, он нет.
Это меня успокаивает.
Незначительно.
И снова официант безукоризненно выбирает время, возвращается, чтобы принять заказы, и предлагает на мгновение прервать поэтический рассказ мамы о Рике. Адриан заказывает белую рыбу, мы с мамой выбираем филе миньон, а Рик выбирает бифштекс весом тридцать четыре унции, что напоминает о том, что мне нужно будет сидеть здесь и смотреть , как он ест его.
— Он тот «клей», который скрепляет нашу семью…
И она снова за свое.
— … хотя мы опустеем, как только поппи уедет в Нью-Йорк рисовать свои маленькие картинки. — Еще один смешок.
Я закатываю глаза.
— Это больше, чем маленькие картинки.
— О, милая, ты же знаешь, я просто шучу. — Как всегда, ее тон сладок, как сахар, чтобы скрыть язвительность ее слов. — Твои рисунки действительно милые. Честно.
Я ощетинилась, но на этот раз Адриан встает на мою защиту.
— На самом деле, Поппи — потрясающая художница. Я видел ее работы. У нее настоящий природный талант.
Под этим он имеет в виду, что загнал меня в угол в моей комнате в общежитии, полистал мой альбом для рисования, а затем украл его.
Как ни странно, воспоминание об этом не вызывает никакого гнева — просто осознание того, что попытка втянуть Адриана в неприятности и столкновение с ним у бассейна с таким же успехом могли быть миллион лет назад.
— О, конечно, она такая. — Мама делает большой глоток вина и хихикает. — Ну, за исключением…
У меня скручивает живот.
— Не думаю, что нам нужно рассказывать эту историю.
Мама протягивает ко мне руку.
— О, перестань, милая. Это было мило. Все подумали, что это действительно мило. — Затем она обращается к Адриану, ее карие глаза искрятся весельем. — Итак, одна из наших старых соседок, милая маленькая старушка по имени мисс Шелби, знала, как сильно Поппи любит рисовать, и заказала у неё картину для мистера Шелби. Предполагалось, что это будет воссоздание их свадебной фотографии. Подарок на годовщину или что-то в этом роде. И она планировала заплатить Поппи.
У меня возникает внезапное желание пойти на кухню и попросить вместо этого разделать меня на ужин.
— Ну, Поппи проводит недели , работая над этой штукой. Она так старательно её делает, никому не позволяет увидеть, пока не закончит, — объясняет мама. — Но в конце концов, она дарит это мисс Шелби и…
Мое лицо заливает жар.
Я наблюдаю за автомобильной аварией.
Моя автокатастрофа.
— Что ж, какими бы прекрасными ни были некоторые из ее работ, это было не очень. — Ее плечи трясутся от едва сдерживаемого смеха. — Я имею в виду, на самом деле, вы бы видели лицо мисс Шелби, когда она увидела эту картину. Все пропорции были нарушены — у мистера Шелби была голова размером с арбуз и туловище карандаша. Нос мисс Шелби был массивным, и Поппи забыла включить в рисунок бабушкину брошку, но каким-то образом умудрилась нарисовать каждую морщинку женщины.
— Для справки, мне было десять, — вмешиваюсь я. — И я никогда в жизни ничего не рисовала.
— Бедная женщина, — заканчивает мама. Сейчас она вытирает глаза, доведенная до слез моим смущением. — Никогда не говорила об этом плохого слова. Я имею в виду, ее лицо говорило многое, но ни слова. Она заплатила Поппи.
Это вызывает очередную порцию смешков со стороны мамы и Рика, но я больше не смотрю на них.
Со скрученным в узел желудком я наблюдаю за Адрианом.
И он не смеется.
Он, конечно, улыбается. Та же вежливая улыбка, которая проскользнула сквозь защиту декана Робинса, профессора Айалы и бесчисленного множества других авторитетных фигур.
Но его глаза, устремленные на мою мать, мертвы.
— Какая очаровательная история, — говорит он.
— Видишь, милая? — Мама поворачивается ко мне. — Иногда ты слишком серьезно относишься к профессии художника. Это нормально, но как хобби.
— Что ж, у нее есть на это право, — говорит ей Адриан. — Я подозреваю, что через пару месяцев она примет предложение Гарвардской школы искусств.
За столом воцаряется тишина.
Мама моргает, глядя на меня, ее веселье угасает.
— Что?
Чертовски здорово.
Запах шипящего жира и растопленного сливочного масла ударяет мне в нос, когда официант подходит снова, на этот раз с нашими заказами.
Мама не удостаивает филе миньон даже взглядом, слишком занятая, чтобы пялиться на меня.
Я допиваю свой бокал вина.
— Еще бутылку, мистер Эллис? — Спрашивает официант. — Мы были бы более чем счастливы достать что-нибудь еще из погреба. Может быть, бордо 2004 года?
Адриан отмахивается от него, официант исчезает, и напряжение усиливается в десять раз.
— Поппи, это правда? — Все ее лицо сморщилось, как скомканная салфетка. — Ты собираешься поступать в Гарвард?
Я бросаю на Адриана свирепый взгляд.
— «Ничто не высечено на камне».
— «Все, кроме камня», — парирует Адриан. Он не выглядит ни в малейшей степени раскаивающимся в том, что сбросил атомную бомбу прямо на хрупкий покой сегодняшнего вечера. — К осени ваша дочь станет студенткой Гарварда.
Я пинаю его под столом.
Рик хмыкает.
— Эй, кто меня пнул?
Упс.
— Гарвард… — Повторяет мама. — Ты поступишь в Гарвард. — На этот раз не последует ни колкости, ни двусмысленного комплимента.
— Или Пратт, — добавляю я. — Я еще не приняла решения.
— А это… — Она допивает бокал вина. — За твои художественные работы?
— Да.
— Господи… — По мере того, как она переваривает новости, в ее голосе просачивается вся сила южного акцента, но я знаю лучше, чем думать, что полностью лишила ее дара речи. Если Мэй Дэвис в чем-то и преуспевает, так это в том, чтобы принимать хорошие новости — но особенно мои хорошие новости — и пробивать в них дыры.
Я готовлюсь к колотой ране.
Затем она обращается к Рику, своему единственному явному союзнику, оставшемуся за столом.
— И вот я не понимала, что нужно ехать аж в Нью-Йорк или Гарвард только для того, чтобы научиться рисовать какие-то картинки. Особенно не со всем этим природным талантом, но… — Она, наконец, смотрит в мою сторону, и улыбка расплывается на ее лице. — Поздравляю, милая. Это отличные новости. Я действительно рада за тебя.
Я резко выдыхаю.
— Спасибо.
— Я просто надеюсь, что они не превратят тебя в одного из этих голодающих художников, — добавляет она, не в силах закончить разговор, не оставив последнее слово за собой. — В конце концов, людям все еще нужно покупать твои работы, не так ли, дорогая? Я имею в виду, поиск клиентов и все такое. Кто знает, если…
— Я бы купил их. — Адриан смотрит на меня, произнося это. — Я бы купил все до единой.
Когда первая искренняя улыбка за вечер появляется на моем лице, мама молча вгрызается в свой стейк.
***
Остальная часть ужина — не более чем вежливая болтовня о мобильных устройствах, несколько назойливых вопросов мамы о семье Адриана (от которых он вежливо уклоняется) и редкая похвала Рика по поводу стейка.
Я сбегаю в ванную, пока Адриан листает меню десертов, мои нервы напряжены, как севший аккумулятор в машине. Мне просто нужно пережить общение, достойное кусочка торта, а затем я смогу вернуться в отель с Адрианом, свернуться калачиком под одеялом и запихнуть воспоминания об этом ужине в самые дальние уголки своего сознания.