Лимеренция (ЛП)

Когда он поворачивается и снова смотрит на меня, в его глазах столько силы, что я чувствую себя прикованной к месту.
— Я не могу скормить тебе ни капли. Я не могу выбрать ту версию себя, на которую ты откликнешься, потому что ты уже точно знаешь, кто я. Вот почему меня так тянет к тебе.
— И теперь я не знаю, что делать со всем этим… — Он качает головой. — С чувствами. Ты говоришь, что я стою на твердой почве, но ты украла у меня каждую ее частичку. Ты держишь меня так, как никто никогда не держал. Эти три недели…Я не мог этого вынести. Все, о чем я могу думать, — это о тебе. Я не могу перестать беспокоиться о том, что если позволю тебе ускользнуть у меня из рук — хотя бы на мгновение, — ты решишь, что со мной покончено, и я ничего не смогу сделать, чтобы убедить тебя в обратном. И это ужасно. Впервые за долгое время я в ужасе.
  
И прямо здесь, в его глазах, клянусь, я мельком вижу гораздо более молодого, более уязвимого Адриана — того, кого еще не сломила его семья и не превратила в манипулятора.
Это возвращает меня к жизни с силой дефибриллятора, и прежде чем я принимаю сознательное решение, я сокращаю расстояние между нами и заключаю его в свои объятия.
Ну, я стараюсь это делать. Он такой высокий, что я все равно оказываюсь в его объятиях, мой подбородок утыкается ему в ключицу, а мягкий лен его рубашки касается моей щеки. Он отвечает без колебаний, обвивая меня руками и кладя подбородок мне на макушку.
— Я тоже в ужасе, — бормочу я, не уверенная, какую версию Адриана я собираюсь утешить.
Он фыркает мне в волосы.
— После всего этого ты все еще боишься, что я убью тебя?
Я качаю головой.
— Это не то, чего я боюсь. Больше нет. Я просто…
В ужасе от того, что ты собираешься поглотить меня до тех пор, пока я больше ничего не узнаю.
В ужасе от того, что ты можешь сделать то же самое, о чем так беспокоишься, что собираюсь сделать я: проснуться и решить, что ты покончил со мной.
— … в ужасе, — это все, что я говорю. — Я просто в ужасе. Вот и все.
Удивительно, но он не настаивает на конкретике.
Может быть, этого просто достаточно, чтобы знать, что мы одинаково боимся друг друга.
Он прочищает горло.
— Но, возможно, пойти против твоих желаний и вторгнуться в твой отдых было не лучшим способом выразить свои опасения. Я пойму, если ты все еще захочешь, чтобы я ушел.
Он не может видеть выражение моего лица — или то, как мои брови тут же взлетают к линии роста волос. Я ожидала прекращения огня, но это было полноценное отступление.
Я открываю рот.
Затем закрываю.
И открываю его снова.
Он прав. У меня есть полное право заставить его уйти, но…
Я не совсем уверена, что хочу этого.
Теперь, когда мы оба высказали все, что хотели, и обнялись — в буквальном смысле — мой гнев, кажется, сменился легким раздражением. Более того, я думаю, что какая-то крошечная частичка меня втайне взволнована тем, что он здесь.
Со мной определенно что-то не так.
Я вздыхаю.
— Что ж, я ценю твои извинения и все такое… — Я отрываю лицо от его груди, и, словно предвидя мой отказ, он сжимает меня сильнее, но я только поднимаю голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Полагаю, я не могу вышвырнуть тебя после того, как ты проделал весь этот путь, чтобы поспать на нашем столетнем надувном матрасе. Я думаю , что он все еще спрятан в шкафу.
Появляется вспышка облегчения, прежде чем он усмехается, любое оставшееся напряжение тает.
— Надувной матрас, — повторяет он. — Ты хочешь, чтобы я спал на надувном матрасе.
Это несерьезное предложение, но я нахожу немало забавного в том, как его губы кривятся от отвращения при одной мысли об этом.
— Или на диване, — поддразниваю я.
Он поднимает бровь. — Что ж, каким бы щедрым ни было это предложение, я уже договорился о ночлеге. — В его глазах появляется огонек. — Для нас обоих.
Глава двадцать седьмая
Был трехмесячный период между десятью и одиннадцатью годами, когда мы с мамой жили в одном из грязных мотелей на первом этаже, расположенных вдоль шоссе 65.
Мне это нравилось.
Там было бесплатное кабельное телевидение, обеды в торговых автоматах и бассейн, такой маленький, что я могла бы почти дотронуться до обоих концов, если бы широко раскинула руки, но, тем не менее, это был бассейн.
Я храню это воспоминание на задворках сознания, когда Адриан привозит меня в уютный бутик-отель, расположенный у самой воды.
Здесь нет ничего безвкусного или броского, как в фильмах о роскошных отелях, но одного взгляда на винтажную мебель и богатую историческую древесину дерева достаточно, чтобы понять, что он рассчитан на клиентов высокого класса. Стены обрамляют ряды электрогитар, и я стараюсь не разевать рот, когда замечаю одну из них с автографом Джими Хендрикса.
— Если вам что-нибудь понадобится, мистер Эллис, вообще, пожалуйста, не стесняйтесь звонить, — повторяет менеджер отеля в пятый раз, выглядя таким серьезным, что я не сомневаюсь, что он выложил бы почку или половину печени, если бы Адриан попросил.
— Мы ценим ваше гостеприимство, — вежливо кивает Адриан. — А также вашу полную осмотрительность. Резкость в его тоне предполагает, что осмотрительность — это ожидание, а не просьба.
— Конечно. — Когда менеджер улыбается, густые усы, занимающие большую часть нижней половины его лица, улыбаются вместе с ним. — Здесь у вас будет уединение, вместе с вашей… — Его глаза задерживаются на мне на долю секунды дольше, чем нужно, явно пытаясь разглядеть отношения между нами.
— …другом, — вставляет Адриан. — Спасибо.
Не подружка.
Друг.
Гораздо более широкий термин, который может означать что угодно, от Да! Мы друзья, мы знаем друг друга с пеленок до Да. Мы друзья. Я подобрал ее на улице пять минут назад.
И судя по короткой, неискренней улыбке, которую я получаю от менеджера, у меня такое чувство, что я знаю, за кого он меня принимает.
Может быть, именно поэтому я продолжаю зацикливаться на этих четырех пропущенных буквах, даже когда мы оказываемся в лифте, гладкий металл закрывает нас со всех сторон, пока Адриан набирает код доступа на верхний этаж.
— Ты назвал меня своим другом, — выпаливаю я и чувствую себя глупо, как только эти слова слетают с моих губ.
И еще больше, когда он поворачивается, чтобы посмотреть на меня сверху вниз, уголки его рта начинают изгибаться в довольной ухмылке.
— Тебя это беспокоит, милая?
Я закатываю глаза.
— Конечно, нет. Тебе нужны были все ярлыки.…Мне просто было любопытно.
Судя по тому, как его ухмылка становится шире, я не верю, что он купился на это объяснение, но он все равно отвечает.
— Ты должна быть тактичной в таких вещах. Оставь немного места для интерпретации, — говорит он. — Требуется всего одна фотография, один "эксклюзивный источник", щебечущий для журнала, а затем я получаю сердитый телефонный звонок от моих родителей. — На последних словах его рот кривится в гримасе.
Верно.
Родители.
Те, у кого есть вся «логистика».
Меня так и подмывает огрызнуться, что он не проявил такта, когда пролетел через всю страну и ворвался на встречу с моими родителями, но вместо этого я спрашиваю:
— А ты не беспокоишься о тактичности в Лайонсвуде?
Он пожимает плечами.
— Лайонсвуд другой. Люди знают, что там лучше не общаться с прессой, и мои родители мало верят слухам, которые они могут услышать о подружках или татуировках… — Его нос морщится от отвращения к последнему. — на званых обедах.
  
— Ну, ты мог бы сделать татуировку. Это не такой уж безумный слух.
Он усмехается.
— Я бы никогда не сделал татуировку.
Любое дальнейшее обсуждение этой темы прекращается в тот момент, когда лифт со звоном открывается, открывая отдельный вход в наш номер.