Лимеренция (ЛП)

— Когда мне было восемь лет, у нас с мамой был ужасный домовладелец, который выселил нас без всякой реальной причины, — начинаю я. — Она работала официанткой в закусочной в городе. У нас едва хватало на бензин и продукты, не говоря уже об аренде за первый и последний месяц, поэтому следующие три месяца мы жили в нашей машине, пока она копила деньги. Была середина зимы. Утром я ходила в школу пешком, а потом делала домашнее задание в закусочной, пока она работала в свою смену, а потом мы прятались на заднем сиденье с одеялами и остатками еды, которые она прихватила со своей смены. В конце концов, она кое-что придумала. Мы нашли место, и это была даже не самая худшая зима для нас, но…
  
В моем голосе слышится намеренная дрожь, когда я передаю следующую часть.
— Я хочу сказать, что образование в Лайонсвуде изменило мою жизнь, но это была адаптация. Все свое детство я больше беспокоилась о том, оплатили ли мы счет за электричество, чем о том, чтобы выучить таблицу умножения. И я не пытаюсь заставить вас пожалеть меня — я просто хочу, чтобы вы поняли, что для меня нет лучшего места, чем здесь. Мои текущие оценки, возможно, не отражают этого, но я горжусь тем, что учусь здесь… И я буду гордиться этой школой. Вы будете гордиться мной в этом семестре и в следующем, и после них тоже. Обещаю, через десять лет вы будете гордиться тем, что назвали меня своей ученицей.
К тому времени, как я финиширую, у меня побелели костяшки пальцев на подиуме, и проходит несколько мгновений, прежде чем я позволяю себе взглянуть.
Чтобы посмотреть, преодолела ли я сомнения, посеянные моими плохими оценками.
Один взгляд на Дина Робинса, и я знаю, что да.
Это видно по его остекленевшим глазам, по дрожанию нижней губы мисс Арнольд, по появлению носового платка сзади.
Я вытираю глаза рукавом формы.
Наконец декан нарушает тяжелое молчание.
— Это интересная история, мисс Дэвис. И не та, которую мы слышим от наших студентов. — Он прочищает горло. — Над вашей успеваемостью не помешало бы немного поработать, но… Думаю, я говорю от имени зала, когда говорю, что мы с нетерпением ждем возможности увидеть, что вы сделаете с предоставленной вам возможностью получения образования.
Меня захлестывает сладостное облегчение.
Слава Богу.
Технически, я не обманывала декана или кого-либо из присутствующих здесь сегодня преподавателей. История правдива, хотя в ней немного не хватает контекста.
Первое: домовладелец, о котором идет речь, на самом деле был маминым парнем, Эдом, у которого было достаточно причин выгнать нас после того, как он обнаружил, что мама встречается с одним из своих коллег. Это был позор. У Эда был настоящий дом, и он почти не брал с нас арендную плату.
Второе: Это была середина зимы.
… в Мобиле, штат Алабама.
Рекордно низкая температура в том году, возможно, даже было пятьдесят градусов(прим. 10 градусов по цельсию).
Но я не говорю ни того, ни другого. Легче жалеть человека, когда он единственная жертва в истории.
— Просто напоминаю, что скоро прием заявлений в колледж, мисс Дэвис, — упрекает декан. — Возможно, в следующем семестре мы увидим несколько улучшенных оценок, пару дополнительных занятий и поступление в колледж. — Его голос суров, но лицо не выражает жалости.
Прямо сейчас я — побитый щенок, которого он нашел на обочине автострады, и он не собирается выгонять меня силой.
Я одариваю его самой широкой улыбкой, на какую только способна.
— Уверена, что так и будет, сэр.
Я завершаю презентацию, пожимая всем руки и любезно принимая их жизненные советы. Не то чтобы я нуждатась в каких-то седеющих выпускниках, которые говорили бы мне, что все дело в том, чтобы — «тянуть себя за веревочки», в то время как блеск их мокасин за тысячу долларов почти ослепляет меня.
Я подтягиваюсь.
С честью сдать «SSAT» и получить стипендию в Лайонсвуде — это самое большое, чего я когда-либо добивалась.
Но в этой истории, как и в той, которую я рассказала сегодня вечером, тоже немного не хватает контекста.
***
На обратном пути в свое общежитие я киплю от злости.
Мой тонкий, поношенный жакет не идет ни в какое сравнение с холодным бризом, шелестящим в красных кленах, окаймляющих каменную дорожку, и только гнев, горящий в моих венах, не дает моим зубам стучать.
По-прежнему радиомолчание от Микки. Никаких извинений. Никаких отговорок. Даже нерешительного: Надеюсь, все прошло хорошо!
Очередной резкий порыв ветра колышет осеннюю листву. Я плотнее запахиваю куртку как раз в тот момент, когда мимо проходят две смеющиеся девушки, обе в элегантных пальто Moncler bubble.
Ревность вспыхивает прежде, чем я успеваю ее подавить.
Я хотела бы сказать, что я выше зависти, выше желания покупать куртки за две тысячи долларов, но я не могу. Окруженная богатством Лайонсвуда — как кричащим, так и сдержанным — я не стала невосприимчивой к очарованию приятных вещей.
Просто более подозрительная.
Я пытаюсь избавиться от горечи, потому что, если отбросить в сторону эту катастрофическую презентацию, сегодняшний вечер прекрасен. В полнолуние каменные здания в стиле неоготики, составляющие кампус Лайонсвуда, выглядят почти неземными. К большинству из них не прикасались с начала восемнадцатого века, если не считать ремонта электропроводки и внутренней сантехники. Именно безграничное финансирование школы и преданный совет выпускников гарантируют, что все в кампусе выглядит как будто сошедшее с страниц романа Диккенса.
Листья хрустят под моими теннисными туфлями, когда я заворачиваю за знакомый угол к общежитию, или Западному крылу, как его знает большинство студентов.
Это одно большое блочное здание со стеклянными окнами и исторической башней с часами, разделенное на секции с отдельными люксами. Это все еще общее общежитие, но у меня впервые появилась собственная ванная комната.
Требуется немалая сила, чтобы распахнуть массивные дубовые двери, но, к счастью, в общей комнате нет никого, кто наблюдал бы за моими усилиями.
Или смотрел бы, как я жмусь к потрескивающему камину в прихожей и впитываю немного его тепла.
Общее пространство относительно небольшое, разделенное пополам двумя узкими винтовыми лестницами: одна ведет в общежития для девочек, а другая — для мальчиков.
Гнев возвращается в полную силу, когда я смотрю в сторону последнего.
Интересно, находится ли Микки сейчас в своей комнате в общежитии?
Он мог быть с друзьями. Или играть. Или спать. Или заниматься любыми другими делами, которые могли бы привести его в блаженное неведение о том факте, что сегодня вечером он бросил меня на растерзание волкам.
Пошел ты, Микки.
Он может притворяться, что меня не существует в столовой или коридорах, как остальные мои одноклассники, но это единственный раз, когда он должен прикрывать мою спину. Единственный раз, когда мы должны быть в этом вместе.
И я уверена, что к утру Дин Робинс получит искусные извинения, но я тоже их заслуживаю.
Гнев нарастает тем дольше, чем пристальнее я смотрю на ступеньки, а затем — прежде чем я успеваю отговорить себя от этого — я поднимаюсь по лестнице, намереваясь получить объяснение лицом к лицу и извинения, которых заслуживаю.
Первая лестница ведет в другую общую комнату, больше предыдущей, оформленную в нейтральных темных тонах, с футболками спортивных команд и плакатами. В камине потрескивает еще один огонь.
Я слышала много историй об общей комнате для мальчиков.
Что и кто там делал, но я никогда раньше сюда не поднималась. У меня никогда не было для этого причин. Четыре года, а у меня ни разу не было парня, который пригласил бы меня подняться по этой лестнице или затащил к себе в комнату — это мысль, которой я отказываюсь позволять жечь себя прямо сейчас.
  
Вместо этого я обыскиваю комнату, пока мой взгляд не натыкается на доску объявлений, приколотую к стене над темно-зеленым диваном, оттенком светлее горохового супа, который я ела сегодня.