Лимеренция (ЛП)

— Ну, раз тебе так любопытно, — протягивает он. — Давай я расскажу тебе о Микки. — Я напрягаюсь, когда он входит в комнату и направляется прямо к письменному столу — прямо ко мне.
Но он тянется не ко мне. Это дневник. Он поднимает его с пола и говорит:
— Честно говоря, я понятия не имел, что он его взял. Не сразу. Только когда он появился у моей двери, угрожая разнести его страницы по всем социальным сетям, если я не дам ему миллион долларов, я понял, что произошло.
  
У меня отвисает челюсть.
— Миллион…
— Ерунда, — вставляет он, закатывая глаза. — И уж точно не стоит рисковать своей жизнью.
— Все это было довольно жалкой попыткой шантажа, — продолжает он. — Он дрожал как осиновый лист, когда пытался вымогать у меня деньги. Сказал, что у меня есть неделя, чтобы достать ему деньги, или он позволит скандалу разрушить мою семью.
Я сглатываю.
— Это…
Ужасно.
Жестоко.
Безжалостно.
Меня захлестывает волна жалости, и это не из-за мальчика, который умер. Потому что, если Адриан говорит правду — а я думаю, что это так, — то Микки сам виноват.
И я была права насчет шантажа.
— Конечно, Микки не учел того, — говорит он, — что если ты собираешься использовать возможность скандала, чтобы угрожать семье, у которой денег нет, вам, вероятно, следует подумать о том, почему у них этого нет. — Требуется много усилий, чтобы не отступить, когда он делает еще один шаг ко мне. — Я сыграл свою роль достаточно хорошо. Я сказал ему, что сделаю это. Я получу ему деньги до тех пор, пока он не выдаст листы и не убедится, что не останется никаких бумажных следов, которые могли бы связать нас вместе. Он думал, что все это было сделано для того, чтобы скрыть факт вымогательства, но я просто хотел убедиться, что меня не подозревают в его смерти.
У меня перехватывает дыхание при виде леденящей душу ухмылки, начинающей изгибать уголки рта Адриана.
— Я хотел, чтобы он нервничал к тому времени, когда это произойдет, поэтому я ждал всю неделю, прежде чем назначить время и место. Он хотел провести обмен в публичном месте, но Микки не был особенно хорошим переговорщиком, поэтому он согласился использовать свою комнату в общежитии. Сразу после тренировки по плаванию.
Я пристально смотрю на него.
Он рассказывает мне все.
… почему он мне все рассказывает?
— Я был осторожен. Я поболтал с ним ровно столько, чтобы убедиться, что он этого не предвидел, и что ж, к тому времени, когда он это понял… он был так напуган. Он не кричал — я бы ему не позволил, — но это было написано в его глазах. Глаза людей никогда не лгут. — Ухмылка становится шире. — И все это планирование, все эти хлопоты… Стоили страха в его глазах, когда он разбился насмерть.
Меня как будто окатили ледяной водой. Это… это Адриан. Не тот очаровательный мальчик, которым он прикидывается в школьные часы. Даже не тот обманчиво дружелюбный мальчик, который водил меня в кино.
Это Адриан — обнаженный, без маски.
Кто-то, кто убивал и получал от этого удовольствие.
— Но я уверен, что для тебя это не сюрприз, — продолжает он, и его голос снова становится резким. — Ты читала мой дневник. Ты видела, кто я такой. Теперь ты знаешь все обо мне, не так ли, Поппи?
Мое сердце замирает, когда напряжение в комнате возрастает в десять раз. Он делает шаг вперед. А затем еще один. Адреналин струится по моим венам, мышцы кричат: Беги! Борись! Убирайся отсюда!
Я так и делаю.
Или пытаюсь — потому что в тот момент, когда я бросаюсь к двери, Адриан обвивает рукой мою шею, а моя спина прижимается к оконному стеклу.
Я не могу сказать, от ужаса или от тяжести его руки, сдавливающей мне горло, но я все равно выдыхаю его имя и бесполезно дергаю его за пальцы.
Он смотрит на меня сверху вниз угольно-черными глазами, полуприкрытыми.
Холодно.
Жутко холодно.
Я собираюсь умереть.
Он действительно собирается убить меня.
Я должна умолять сохранить мне жизнь или придумать какое-нибудь объяснение, которое убедит Адриана отпустить меня, но мой мозг чувствует себя как проигрыватель, застрявший на одной и той же дорожке — полное неверие.
Как я здесь оказалась…снова?
Я имею в виду, что это нелепо.
И я до смешного глупа, что снова оказалась в таком же опасном положении. Любопытство убило не только кошку, оно убило глупую девочку-подростка, которая не могла спрятать голову в песок. Я собираюсь умереть банально, Адриан собирается скрыть мою смерть, а моя мать, вероятно, наденет на мои похороны какое-нибудь уродливое ярко-розовое платье макси.
Из меня вырывается неконтролируемое хихиканье, и рука Адриана ослабевает ровно настолько, чтобы оно переросло в полноценный смех.
— Прости… — Смех переходит в икоту. — Это просто… — У меня слезятся глаза. — Эта позиция нам знакома, не так ли?
Схватил ли он Микки за шею прямо перед тем, как убить и его тоже? Или я просто была особенной?
Его лоб морщится, а затем разглаживается.
— О, понятно. Это нервный смех. Твое тело использует это как защитный механизм, чтобы избежать паники.
Смех прекращается.
Страх возвращается — в два раза сильнее, чем раньше. С таким же успехом это просачивается из моих пор.
Я собираюсь умереть.
Я не переживу эту ночь.
Я заставляю себя посмотреть ему в глаза.
— Ты собираешься убить меня, Адриан?
Между нами тянется несколько долгих секунд, каждая тяжелая, как рука на моем горле. Он ничего не говорит, даже когда я дрожу в его объятиях.
А затем его рука движется.
Не от меня, просто вверх. Его большие пальцы ложатся на мою щеку, большой палец касается моего рта.
Мое горло сжимается от страха.
— Знаешь, мне начинало нравиться твое присутствие, — бормочет он, сверкая темными глазами. — Ты была…как ты это назвала? Обязательным другом? — Я очень хорошо ощущаю его большой палец, когда он нежно оттягивает мою нижнюю губу от верхней.
— Мы все еще могли бы быть друзьями, — шепчу я. — Ничего не должно измениться.
Его взгляд становится острее.
— Ты читала мой дневник. Все должно измениться.
Мной овладевает паника.
— Я не Микки. Я бы никогда не стала пытаться использовать то, что узнала сегодня вечером, против тебя. Тебе не нужно убивать меня, чтобы заставить молчать.
— Мне также не нужно было убивать Микки. Я мог бы отдать ему деньги. Или позвонить адвокатам моей семьи и напугать его, — парирует он, — Но, как ты узнала сегодня вечером, я во многом такой монстр, каким сделали меня мои родители. И их первый урок? Когда ты находишь сорняк в саду, ты вырываешь его с корнем.
— Адриан. — Его имя — мягкая мольба на моих губах. — Ты не заслужил того, что с тобой сделали твои родители. Ни один родитель не должен…
Я задыхаюсь, когда его рука возвращается к моему горлу и предупреждающе сжимает его.
— Ты действительно думаешь, что мне нужна жалость от кого-то, кто вырос в объятиях цивилизации без гроша за душой? — Он усмехается. — Ты можешь оставить свою гребаную жалость при себе.
Слова не жалят. Я слышала суждения и похуже от своих одноклассников, но мне требуется каждая капля моего мужества, чтобы не съежиться под его взглядом.
— Это не жалость, — хриплю я. — Это просто то, что ты должен знать, если еще не знаешь. Ты этого не заслужил.
Я не могу прочитать выражение его лица или понять, что может означать движение его челюсти.
— Это моя заслуга, — тихо говорит он. — За то, что я родился Эллисом. Ничего не оставляется на волю случая. Вы пресекаете несовершенства в зародыше. Вы формируете своих детей задолго до того, как у них появляется шанс сформироваться самим. В каком-то смысле мне повезло. Я быстро научился. Я никогда не совершал одну и ту же ошибку дважды. Моим родителям никогда не приходилось прибегать к мерам, выходящим за рамки подвала.