Лимеренция (ЛП)

Он не спорит.
Снова появляется Дикси, неся мой кофе и воду для Адриана.
— У вас, ребята, есть возможность взглянуть на меню?
— К сожалению, — бормочет Адриан, и я пинаю его под столом, что не вызывает ничего, кроме легкой ухмылки в ответ.
Если Дикси и слышит ехидное замечание, то виду не подает, и я принимаюсь за свой заказ, прежде чем он успевает сказать что-нибудь еще снисходительное.
  
— Я возьму сырные оладьи с гарниром из яиц. Омлет.
Она кивает, а затем поворачивается к Адриану.
— А вы?
— Я попробую то же самое, но с шоколадной крошкой, — говорит он и одаривает ее той же дружелюбной улыбкой, которую я видела у него сотни раз. Очаровательная, с нотками кокетства.
Щеки Дикси заливает румянец.
— Звучит заманчиво. Я помечу.
Как только я убеждаюсь, что она вне пределов слышимости, я говорю:
— Ты выбрал картофельные оладьи. Очень смелый поступок, учитывая твой новообретенный страх пищевого отравления.
— Это уловка. Если ты начнешь плохо выглядеть, возможно, я смогу перестать есть и спасти себя.
Я закатываю глаза.
— О. Отлично.
На этом наше подшучивание прекращается, над столом воцаряется еще одно неловкое молчание. Звон тарелок и шипящая плоская плита на кухне служат фоновым шумом, и я погружаюсь в свое сожаление.
Это была ошибка.
Я пригласила убийцу на завтрак. Как будто мы друзья. Как будто каждое наше взаимодействие не было некомфортным от начала до конца.
Я прочищаю горло.
— Итак, э-э… Ты так и не ответил на мой вопрос ранее. Почему ты не со своей семьей? Ты вылетаешь более поздним рейсом или что-то в этом роде?
Он выгибает бровь.
— Я не знал, что завтрак сопровождается допросом.
Мне приходится приложить значительные усилия, чтобы снова не закатить глаза.
— Это не допрос. Я просто пытаюсь завязать разговор.
— Что ж, в таком случае, — говорит он, подпирая подбородок ладонью. — Почему ты не со своей семьей?
Я делаю глоток кофе и пожимаю плечами.
— Я никогда не езжу домой к маме на осенние каникулы. — Это слишком дорого. Странно, но я не нахожу ничего постыдного в том, чтобы признаваться ему в своих финансовых недостатках. Он не такой, как Софи, пытающаяся превзойти своим богатством любого, кто находится на расстоянии плевка.
— А твой отец?
Я замолкаю, все еще сжимая в руках кофе.
— Это не твое дело.
Что-то вспыхивает в его глазах.
— Я думал, мы просто поддерживаем беседу.
Напряжение скручивается узлом у меня в животе.
— Мне не нравится говорить о моем отце. — Я не отрываю глаз от щепки на алюминиевом краю стола, но чувствую, как его взгляд прожигает дыры в моей голове. Он как ищейка, неспособная отпустить след, пока не выследит его до конца.
Краем глаза я замечаю, как он наклоняется вперед.
— Вот что я тебе скажу, — говорит он. — Ты расскажешь мне о своем отце, а я скажу тебе, почему я сейчас не со своей семьей.
Я поднимаю глаза, явно удивленная.
Адриан, вероятно, последний человек в мире, с которым я хотела бы поделиться историей своей жизни, но предложение разжигает мое собственное любопытство, поэтому я сдаюсь.
— У меня нет с ним никаких контактов, — признаю я. — Я никогда с ним не встречалась. Он отказался от своих родительских прав, когда мне было меньше года, и на этом все закончилось. — Я передаю эту историю со всеми эмоциями человека, перечисляющего ингредиенты из продуктового магазина, — навык, хорошо отработанный годами.
Проходит минута молчания, прежде чем он говорит:
— Я понимаю.
Я усмехаюсь.
— Ты понимаешь?
Он потягивает воду, на его губах появляется веселая улыбка.
— Я смотрел твою историю, помнишь?
Во мне нарастает раздражение.
— Тогда зачем заставлять меня говорить это?
— Потому что я думаю, что это интересно, — объясняет он, — как люди ведут себя, когда они уязвимы. Иногда они плачут или лгут… Тебе, например, нравится притворяться, что тебя это совершенно не касается.
— Потому что это не так. Больше нет, — парирую я.
— Верно, — протягивает он.
— Это правда, — говорю я, но мне неприятно, что это звучит так, словно я защищаюсь. Какой защищающейся он заставляет меня казаться. — Я имею в виду, да, это повлияло на меня, когда я была ребенком, но сейчас я выше этого. Он живет в Миссисипи. Я знаю это с четырнадцати лет. Если бы я все еще была зла, я бы появилась у его двери много лет назад, но я этого не сделала. Я смирилась с этим.
Похоже, Адриан не верит ни единому моему слову, но я просто делаю глубокий вдох, напоминаю себе, что его мнение не имеет значения, и говорю:
— Я ответила на твой вопрос. Твоя очередь.
Немного веселья исчезает с его лица, но он все равно отвечает.
— Ну, это просто. Я не поехал домой к своей семье, потому что не хотел. — Он делает большой глоток воды, и я жду, когда он допьет остальное, но он не вдается в подробности.
— И…? — Подсказываю я.
Он пожимает плечами.
— И это все.
— Это не ответ на мой вопрос.
— Это так, — парирует он. — Я не в Нью-Йорке, не в Новом Орлеане или где-либо еще со своей семьей, потому что я не хочу там быть. Я никогда не говорил, что буду вдаваться в подробности.
— Но у нас была…
— Сделка. Чтобы ответить на вопрос, — резко заканчивает он. — Только потому, что ты решила разгласить печальную подробность о своем отце, не означает, что я должен это делать.
Я недоверчиво фыркнула.
Конечно, черт возьми.
Ну, думаю, это моя вина, что я ожидала, что он откроется как нормальный человек, только потому, что это сделала я.
Его слова ранят немного сильнее, чем следовало бы — вероятно, потому, что я ослабила бдительность на достаточно долгое время, чтобы убедить себя, что Адриан достоин небольшой поддержки.
И доброты.
Почему я снова подвергаю себя этому?
— Ты прав, — говорю я каменным голосом, протягивая руку за своей поношенной курткой Target, скомканной в углу. — Не думаю, что я больше голодна. Но спасибо за кофе.
Я намереваюсь выйти из кабинки, но загорелые, ловкие пальцы Адриана преграждают мне выход прежде, чем я успеваю сделать шаг.
— Подожди.
Я не смотрю на него.
Он вздыхает.
— Это было немного нечестно с моей стороны.
Я качаю головой.
— На самом деле, это не так. Если ты не хочешь быть уязвимым, тебе и не нужно быть таким. Это твой выбор. Точно так же, как я сама решила уйти прямо сейчас.
— Я пытаюсь извиниться перед тобой. Знаешь, я делаю это очень часто. По крайней мере, не искренне.
— И ты, кажется, превосходно справляешься с этим, — говорю я более саркастично, чем намеревалась.
Еще один вздох.
Я снова пытаюсь выскочить из кабинки, но на этот раз голос Адриана останавливает меня.
— Ну, если ты хочешь знать, я поссорился со своим отцом. — Это сказано так тихо, что я почти пропускаю это мимо ушей.
— Что?
Его рука опускается, и когда я поворачиваюсь, он смотрит в окно, на машины, с грохотом проезжающие по залитой дождем дороге.
— Вот почему я не поехал домой на каникулы. Я не хотел иметь с ним дело. Или с моей матерью, если уж на то пошло.
Я отложила куртку.
— Почему ты поругался со своим отцом?
— Мое время, — признается он, — На соревнованиях по плаванию на прошлой неделе. Этого было недостаточно.
Я моргаю, глядя на него.
— О чем ты говоришь? Ты был первым.
— Конечно, но это все равно был один из моих самых медленных заплывов в сезоне.
— Но ты был первым.
Я до сих пор представляю, как толпа обезумела в тот момент, когда Адриан коснулся стены.
Он закатывает глаза.
— Ты должна понять. Когда я соревнуюсь за что-то, будь то в воде, в классе или где-то еще, я соревнуюсь не только со всеми остальными. Я соревнуюсь с самим собой.
  
Я всегда предполагала, что перфекционизм Адриана был чертой, которую он сам себе навязал, но если то, что говорят о его отце, правда…