Лимеренция (ЛП)

Наконец-то у меня есть возможность из первых рук описать желанную вечеринку Адриана Эллиса.
Ошеломляющая.
И пикантная.
Я бы беспокоилась, что весь сигарный дым и духи могут просочиться на мебель, но Адриан производит на меня впечатление человека, у которого до рассвета будут профессиональные уборщики.
Потому что, хотя это место выглядит и ощущается как хаос, на самом деле это ограниченный хаос.
  
Чье-то плечо врезается в мое, и я спотыкаюсь, но липкие пальцы останавливают меня, прежде чем я успеваю упасть, и ставят лицом к лицу с Пенелопой Лоусон, ее зрачки расширились настолько, что я даже не могу разобрать цвет ее глаз.
— Извини за это! — Она хихикает. Она по крайней мере на три дюйма выше меня, ее медово-светлые волосы собраны в зачесанный назад хвост. Не уверена, что когда-либо видела ее без привязанности к Софи. Это кажется почти неестественным — видеть одного без другого.
— Все в порядке, — говорю я и пытаюсь стряхнуть ее потные руки, но Пенелопа выглядит такой оторванной от реальности, что я не думаю, что она даже замечает.
— Ты кажешься мне немного знакомой, — она искоса смотрит на меня. — Мы раньше целовались?
— Э-э, нет. — В комнате, полной пьяных людей, по крайней мере, мои раскрасневшиеся щеки не выглядят неуместно. — Эй, ты не знаешь, где я могу найти…
— Вау! — Она теребит прядь моих волос, завороженная. — У тебя такие светлые волосы. Как белые. Где ты их красишь?
Прежде чем я успеваю ответить, кто-то зовет ее по имени, поэтому я ускользаю, пока ее внимание отвлечено. Мне приходится протискиваться мимо парочки, щупающей друг друга в кожаном кресле, и они бросают на меня неприязненные взгляды, когда я случайно включаю функцию откидывания сиденья.
— Извините, — бормочу я.
Свободных мест нет, если только я не присоединюсь к покеру на раздевание или не попытаюсь убедить пару в кожаных креслах, что хочу заняться сексом втроем.
Все эти опьяненные, неуклюжие тела начинают казаться худшим кошмаром клаустрофоба, а Адриана нигде не видно.
Мне нужно убежать от этой духоты.
Это чудо, что мне удается пройти через гостиную, ни на кого не наткнувшись, но как только я прохожу мимо Авы Чен и какой — то девушки из Клуба дебатов — нет, Шахматного клуба — за книжным шкафом, я понимаю, что целая часть люкса отгорожена.
В коридоре, который находится за красными опорными канатами, есть пара закрытых дверей, и, что удивительно, в нем, похоже, нет завсегдатаев вечеринок.
Даже пьяные, у этих детей хватает здравого смысла держаться подальше от спальни Адриана, или кабинета, или чего там еще, что он защищает от кучки пьяных подростков.
Сердце колотится, я проскальзываю между канатами, прежде чем успеваю отговорить себя от этого.
Там три двери, все закрыты, но третья, в самом конце, приоткрыта, сквозь щель просачивается свет.
Меня охватывает беспокойство.
Я должна просто уйти.
Я должна просто развернуться и уйти. Посмотрим, смогу ли я прихватить ту бронзовую статуэтку по пути отсюда и подсчитать свои потери.
Но я зашла так далеко, что направляюсь к третьей двери, толкаю и…
Это исследование.
В пустом кабинете.
Я закрываю за собой дверь, и впервые с тех пор, как я здесь, мне кажется, что я снова могу дышать.
Если отбросить веревки, я удивлена, что сюда еще никто не забрался. Она не такая большая, как гостиная, но это гораздо более впечатляющее рабочее пространство, чем дешевый сосновый письменный стол, который стоит в углу моей спальни.
Справа от меня даже потрескивает камин с кирпичными стенами — как будто этому общежитию нужен еще один. Я пробегаю пальцами по величественно выглядящему письменному столу красного дерева, на котором нет никакого беспорядка или наполовину выполненных школьных заданий. Я даже провожу пальцами по нижней стороне стола, и ни пылинки не возвращается обратно.
Эта комната безупречно чиста.
Его кресло из натуральной кожи, мягкой и податливой под моими прикосновениями. А не из неподатливого синтетического материала, который никогда не перестает казаться пластиком.
Я пытаюсь представить Адриана, сидящего здесь и действительно делающего домашнее задание, но трудно представить, чтобы он прилагал усилия к чему-либо, не говоря уже о школьных заданиях. Но я знаю, что он должен. Он номер один в нашем классе, это место он занимает с первого курса.
Из большого окна открывается вид на сады кампуса (потому что, конечно же, Адриану Эллису открывается вид на сад), но мое внимание привлекает книжная полка, придвинутая к стене.
Мои пальцы пробегают множество названий по физической анатомии, кардиоторакальной хирургии, психологии и даже первое издание "Анатомии Грея" в безупречном состоянии.
Кто-то интересуется медициной.
Интересно, сколько это первое издание обойдется в Интернете?
Единственная книга, которая выглядит неуместно, — это маленький томик в кожаном переплете, задвинутый в дальний конец полки. На корешке нет названия, и поскольку я уже вступила на территорию полноценного слежения, я вытаскиваю его.
Но на обложке тоже нет названия.
Я перелистываю на первую страницу, и у меня перехватывает дыхание.
Это дневник.
Но не Адриана.
Как написано на первой странице размазанной шариковой ручкой, этот дневник принадлежит Микки Мейбл.
Мой желудок сжимается.
Мне не следовало смотреть на него. Это принадлежит Микки, это должно быть с его родителями, его семьей. Но это не так. Это у Адриана.
Уже одно это заставляет меня листать страницы, прежде чем моя совесть догонит меня.
И я знаю, что рыться в вещах умершего человека, вероятно, смертный грех, но это не может быть хуже добрачного секса, который происходит в гостиной.
Большая часть дневника по-прежнему пуста.
Что имеет смысл, потому что, согласно датам, указанным вверху каждой записи, Микки начал заниматься этим только в этом году.
Не совсем уверенная в том, что я ищу, я просматриваю те несколько страниц, которые были заполнены, но нахожу их…
Странно скучным.
Называть мертвого человека скучным тоже смертный грех?
Микки потратил много времени, рассказывая о домашнем задании, профессорах и волнении по поводу предстоящего поступления в Йель.
Мое сердце сжимается, когда я дохожу до последней части. Теперь Микки никогда не поступит в Йель.
Он упоминает девушку раз или два, но никогда по имени. Я делаю мысленную заметку вернуться к этому пикантному эпизоду, когда у меня будет больше времени.
Но что меня удивляет больше, чем неназванные подружки и сильная неприязнь Микки к профессору Айале, так это то, что мальчик, написавший эти записи, какими бы скучными они ни были, кажется довольным.
Даже счастливым.
Ничто из этого не упоминает депрессию или подготовку к попытке самоубийства. Можно подумать, что если бы Микки собирался поделиться этими мыслями где-нибудь, он бы сделал это в своем дневнике.
Я перехожу к последней неделе записей. Еще одно упоминание о его девушке, и, как ни странно, в одном абзаце даже упоминаюсь я: мне нужно закончить свой раздел слайд-шоу для презентации стипендии до этих выходных. Не то чтобы это действительно имело значение, потому что Поппи всегда ждет до последней минуты, чтобы выступить на своей стороне, а затем проводит всю презентацию, прячась за моими оценками и целуя задницу декана. Я не знаю, как он до сих пор не понял, но я действительно не возражаю. Мне не нужно так много говорить таким образом.
Я издала тихий, задыхающийся смешок. Я думаю, Микки был в курсе нашего негласного маленького распорядка.
  
Я переворачиваю страницу, и мое сердце подскакивает к горлу.
Это последняя запись.
Всего одно предложение.
И это подтверждает все неприятные предчувствия, которые были у меня все это время… Но это намного хуже. Это нацарапано прямо здесь, на странице, и, вполне возможно, это последние слова Микки.