Надежда Тальконы (СИ)

Она сидела так достаточно долго. В храме уже начался чуть слышный гул недоуменных перешептываний. Тогда Рэлла Тальконы резко поднялась и, держа руки перед грудью, отвернула головку ни в чем не повинному цветку. Несколькими резкими движениями растерзала лепестки и, опустив руки, разжала стиснутые кулаки, рассыпая к ногам белое цветочное крошево. Храм дружно ахнул.
А Божественная Посланница медленно опустилась на колени.
  
— Простите меня, пожалуйста. Все, кто сейчас стоит передо мной, простите. Я не должна была соглашаться на это. Не должна. Нельзя взваливать на других свою ношу. Я — ваша Рэлла. И не мне укрываться за чужими спинами. Даже тогда, когда помощь желанна и искренна. Еще раз простите меня, идите по домам и будьте счастливы.
И, опустив голову на грудь, закрыла глаза, так и осталась стоять на коленях, чуть касаясь пола кончиками полусогнутых пальцев. Она надолго замерла в этой позе.
Девушки постепенно, одна за другой, покидали храм. Но, прежде чем уйти, практически каждая оставила цветок у ног своей Рэллы, предлагая себя взамен.
* * *
Аллант был взбешен. Трансляция из храма шла на всю Талькону, и он, задолго до прибытия супруги домой, знал, какую беспросветную, непоправимую глупость она сумела сотворить.
— А ты видел их вблизи? Тех девочек, за спинами которых ты мне предложил спрятаться? Ты в глаза им смотрел? Слышал, о чем они говорят и думают? И которую из них я должна была выбрать? Ту, что по детскому неведению еще не понимает, зачем ее привели в храм? Или, может, самую уродливую, для которой это единственный способ замужества? Или ту, чьи родители надеются любым способом выжить сами и спасти от нищеты остальных детей? А, может, долгожданную единственную доченьку твоего министра финансов? Она, кстати, жутко тряслась от ужаса. Которую? Ну, что ты молчишь, Ваша Мудрость?
— Да любую! Их тысячи, миллионы, а ты — одна!
— Для любой из семей каждая из этих девочек одна-единственная! Не слишком ли высоко ты стал летать? Не боишься захлебнуться в чужой крови? Я привыкла отвечать сама за себя и не прятаться за чужими спинами, даже если этот ответ настолько нетрадиционен. Свой долг перед тобой и твоей планетой я выполнила — наследник у тебя есть. Я постараюсь не опозориться. А остальное — неважно. Все. Абсолютно. Даже твое отношение ко мне. Потом. Если это «потом» будет. Я сделала выбор. — Надежда взялась за ручку двери ведущей в общую спальню. — А ты, дорогой мой супруг, по чьей милости я влипла в эту историю, или иди сейчас ко мне, потому что времени до вечера у нас не так уж и много, а ваши суеверия меня как-то мало волнуют. Или проваливай, чтоб я тебя больше не видела. Ни здесь, ни тем более, упаси тебя Защитница там, на площади. Учти, я все равно почувствую твое присутствие, и так будет только хуже. Для нас обоих.
Аллант воспринял нежную близость едва ли не как открытый вызов Небесному Воину, Надежда, — скорее, как прощание.
* * *
Закат этого вечера показался Алланту кровавым. Он все медлил, оттягивая до последних минут выход, и Найс, топчась за дверями, не решался напомнить, что давно уже пора отправляться.
Второй раз за этот день, на сей раз под руку с законным супругом, ступила Надежда под своды Главного храма Тальконы. Такого количества народа на площади перед храмом она не видела, казалось, даже в день коронации. Или так оно и было?
Тысячи зажженных светильничков в поднятых руках, и розовый пружинящий ковер цветов под ногами.
Началась служба, довольно длительная, напряженная, почти суровая, похожая больше на отпевание покойника, чем на свадьбу. Но свадебный обряд все же угадывался в траурной его имитации. Их с Аллантом развели по разные стороны алтарного возвышения, и теперь только чужие руки касались Невесты Небесного Воина, неподвижно замершей и внешне каменно-спокойной.
С нее постепенно, по одному, сняли все украшения и распустили прическу. Большим тяжелым гребнем, с очень длинными и редкими зубцами, сверкающим множеством драгоценных камней, медленно и торжественно расчесали ей волосы.
Надежда, почти не мигая, смотрела поверх толпы, в основном состоящей из женщин, не желая ни с кем встречаться взглядом. И что можно было прочитать сейчас в чужих глазах? Сожаление? Ненасытное чувство злорадства и вожделения?… Да, многое, наверное…
Служитель нагнулся, взял ее запястья, заставляя поднять руки до уровня груди и принять зажженный светильник.
Под надрывное, почти похоронное пение, Жертву вывели из храма, причем не в те двери, в которые входили, а куда — то вбок и назад. Аллант и Альгида остались в храме, а телохранители проследовали, пока, за ней, хотя и не могли больше ни от чего защитить свою Праки.
Уже совсем стемнело. Началось затмение, и густая тень на две трети прикрыла лунный двойной темно — багровый круг. Весь свет — от звезд и кометы, теперь и Надежде показавшейся зловещей, и от тысяч горящих светильников в руках плотно запрудивших всю заднюю площадь мужчин, которые встретили ее появление оглушительным свистом, радостными воплями и улюлюканьем.
Почти сразу около ворот Храма — постамент, видимо специально возведенный для этого дня — четыре ступени вверх, примерно на метровую высоту, и узкая дорожка вперед метров на двадцать, застланная белой материей. По ее краям, дрожащим огненным бордюром, часто горели светильнички. Осторожно придерживая под локти, Надежду ввели наверх и отпустили.
Сзади, из-за плеча, протянулась сильная короткопалая рука и стала медленно, начиная от края, надвигать на светильник Надежды плотную крышку, гася его. Видимо, имитировалось затмение. Погашенный светильник забрали. И песнопения, которыми сопровождались эти действия, были абсолютно другими: более ритмичными и торжествующими.
Как же! Небесный Воин праздновал сегодня свадьбу и свою победу.
Повинуясь какому-то внутреннему чувству, Надежда ни разу не отхлебнула в храме из трижды подносимой к ее губам чаши. Только делала вид, что пила. Вот и теперь ей в руки подали очередную чашу с неизвестной жидкостью. И тихий, властный, медленный выдох сзади в левое ухо:
— Пе-ей!
И тут случилось то, чего никто, видимо, не ожидал.
Резким коротким движением от себя, Надежда опрокинула чашу.
Испуганный короткий вздох сзади и торопливая, выбивающаяся из ритуала свершения обряда, скороговорка:
— Зачем, зачем же? Вы обязаны выпить. Обязаны! Защитнице обязательно требуется добровольная жертва. Сейчас мы заменим…
— Не-ет. — так же тихо и властно отозвалась Надежда, впервые после начала церемонии открыв рот. Последний раз мелькнуло рядом синее одеяние священнослужителя храма Защитницы.
И язвительный, почти презренный шепоток откуда-то сбоку:
— Тебе же хуже! Небесный Воин с радостью послушает твои вопли.
Надежда довольно хорошо знала храм и его служителей, но обступившие ее сейчас мужчины и их одеяния, темно-фиолетовые, почти черные, были ей совершенно незнакомы.
День и Ночь — догадалась она, — и, если внутри храма были служители Защитницы — это, наверняка, подданные Небесного Воина и, следовательно, женоненавистники. Как же долго им пришлось ждать этого дня — триумфа своей веры! И она, скорее интуитивно, чем ушами, услышала, как один сказал другому:
— Порядок. Все действует. Наконец, их восхваляемая Защитница будет полностью зависеть от милости Небесного Воина. Она уже спокойна и покорна. Этого состояния должно хватить, чтоб успеть довести ее до места. И Небесный Воин с радостью послушает ее умоляющие вопли.
И другой цыкнул в ответ:
  
— Тише, ты! Начали!
К губам неподвижно стоящей жертвы осторожно приложили темный, вороненый, холодный метал старинного кинжала, подняли его горизонтально до уровня глаз, перевернули вертикально, клинком вниз. Острое лезвие в умелых руках, медленно резало тонкую ткань белого платья от ворота до кружевной отделки на подоле. Платье незамедлительно сползло с плеч.
Вторым заходом, повторяя все те же действия, Надежду избавили и от нижней рубашки. Нарочно или нечаянно служитель задел кинжалом кожу между грудей, чертя глубокую вертикальную царапину. Тонкая медленная струйка крови заскользила вниз по животу, отдельными крупными каплями пятная белую ткань под ногами, бывшую недавно одеждой. Толпа отозвалась радостными приветствующими и одобряющими воплями, на две трети состоящими из непристойностей. Теперь Жертву прикрывали только распущенные волосы.