Драмы больше нет (СИ)
– Настя, не ты ли меня убеждала, что учеба в Москве – твоё будущее? А теперь что же, из-за одного негодяя всё бросишь и сбежишь? Смею тебе напомнить, что я даже с тобой на руках сумела доучиться. И только потом уехала.
Я вздохнула. Мама, на самом деле, не понимала.
– Всё немного сложнее, – проговорила я, – сейчас другие времена, другие возможности у людей.
– Это какие такие возможности?
– Не упускать человека из своего круга видимости. Он за мной следит.
– Он маньяк?
Я закатила глаза.
– Мама, ты не о том думаешь!
– А о чем мне надо думать? Если ты говоришь, что он за тобой следит.
– Я в том смысле… что я не могу ничего сделать, куда-то пойти, что-то сама решить… Он всё знает и всё контролирует.
Мама разглядывала меня с задумчивостью и хмурилась.
– Не знаю, как на это реагировать. Возможно, я чего-то и не понимаю, но по твоим словам выходит, что о тебе беспокоятся и присматривают. Знаешь ли, мне, как матери, от этого спокойнее.
– Вообще, замечательно! – возмутилась я. Я из-за стола поднялась, а мама развела руками, провожая меня взглядом.
– Настя, ты в Москве одна! Толка от твоего отца!.. Его нет никогда.
Я с кухни ушла, переживая размолвку с мамой. Даже пожалела, что призналась ей о проблемах в отношениях с кем бы то ни было. Мама всё перевела в плоскость беспокойства о моей безопасности.
А через два дня появился Федотов. Я возвращалась домой после встречи с подругами, и у подъезда родителей увидела два черных внедорожника и мужчин с серьёзными лицами, которые явно кого-то поджидали. Я замедлила шаг, приглядываясь к ним, после чего у меня мелькнула мысль развернуться и сбежать, но один из мужчин меня узнал, шагнул ко мне и сказал:
– Здравствуйте, Анастасия Родионовна.
От их официальных «Анастасия Родионовна» меня подташнивало. Но я остановилась, понимая, что сбежать вряд ли получится. Вздохнула и молча направилась к подъезду. Уже знала, кого застану в родительской квартире. По лестнице поднималась медленно, чувствуя, как на сердце опускается тяжеленный камень.
Федотов сидел на кухне с моими родителями и ел макароны с котлетами. Это было столь же нелепо, как и дико. Я вошла в прихожую, на меня все обернулись от стола, я же молча скинула с ног туфли. Посмотрела на примолкших родителей, они явно не знали, как себя вести и чего ждать. На Федотова посмотрела, тот сверлил меня настороженным взглядом. А я сразу определила свою позицию, даже не заходя на кухню.
– Зря приехал, я в Москву не вернусь.
– Настя, ну, не глупи, – опять начал Рома свою песню тоном, подходящим для общения с ребенком.
– Я решила, не поеду. – Я ушла в комнату и прикрыла за собой дверь. И нервно по этой комнате забегала, пока никто не видел.
– Настя, у тебя через месяц сессия.
– Федотов, езжай домой! Я без тебя знаю, когда у меня сессия.
С кухни послышались негромкие голоса. Этот негодяй, судя по всему, увещевал моих родителей. Наверняка, говорил им, что я, в силу возраста, взбалмошна и неразумна. А он взрослый, всё понимает лучше, всё, в конце концов, решит, и, вообще, любые мои проблемы и неприятности – это его личная ответственность.
– Настя, – вступила через минуту мама, – тебе нужно учиться.
– А я не собираюсь бросать учебу. Я просто не хочу жить с ним в одном городе.
– Господи, Настя, – снисходительным тоном завел Федотов, – это Москва. Не захочешь, мы даже не увидимся.
– Правда? – Я из комнаты вышла, на кухню заглянула. – Ты поэтому рванул за мной за двести километров? Чтобы доказать, как мы сможем не видеться?
– Странные вы женщины, создания, – качнул головой отчим, поднимаясь из-за стола и направляясь в мою сторону, вон из кухни. – Настька, он за тобой приехал. А ты ещё и недовольна. Не приехал бы – была бы недовольна, и приехал – недовольна.
– Папа, ты просто не понимаешь!..
– Ты много понимаешь. Взрослая, смотрю, стала.
Федотов вернулся к обеду, жевал и ухмылялся. Я прекрасно это видела. Я на кухню вошла. На него посмотрела, на маму. Стало понятно, что Федотов успел настроить моих родителей определенным образом.
– Рома обещал, что не станет тебе надоедать, – сказала мне мама. – Раз ты злишься на него. Просто хочет, как лучше. Чтобы ты училась.
– Конечно, – проговорила я негромко. За стол присела, а мама поднялась, налила мне чаю. Становилось понятно, что меня никто слушать не будет. У всех своя правда. Я пила чай и смотрела на Ромкины руки.
– Не злись, – попросил он, когда мы, спустя два часа, оказались в его машине. Федотов потянулся ко мне, взял мою руку и положил себе на колено. – Так лучше и правильнее. Обещаю, что оставлю тебя в покое, ты спокойно будешь готовиться к сессии.
Я кивала и смотрела в окно. Руку он мою не отпускал, я так и сидела. А потом сказала:
– Ты снял кольцо.
Федотов, оторвал свой взгляд от экрана телефона, взглянул на меня.
– Что?
Я всё-таки освободила свою руку, отодвинулась от него. И повторила:
– Ты пришёл к моим родителям в дом, а прежде снял обручальное кольцо. Лицемер.
Между нами повисло напряженное молчание, после чего он скрипуче проговорил:
– Думаю, твои родители и без того поняли, кто я.
– Но ты всё равно его снял. Стыдно стало?
Я видела, что он разозлился, недовольно морщился. Потом буркнул:
– Мне не бывает стыдно.
А вот мне было и стыдно, и печально, и тоскливо. Кажется, я испытывала весь спектр эмоций, даже те, о которых раньше и не подозревала, лишь в книгах читала. Вот например, смесь дикого восторга, любви к человеку, и в то же время удивления по отношению к его черствости и равнодушию к чувствам людей вокруг. Федотову, судя по всему, на самом деле, стыдно не было. Он считал себя если не правым во всем, то непогрешимым. Человеком, которому нельзя озвучивать стандартные правила поведения и морали, потому что он привык устанавливать их для себя сам. Я этому удивлялась, я порой негодовала, пыталась с Ромкой спорить и что-то доказывать. А потом попросту махнула рукой, окончательно приняв для себя тот факт, что люблю человека с собственной моралью и несуществующими для него ограничениями. Понимание того, что Федотова не переделать и не объяснить ему неправильности нашего с ним положения, моих тревог и переживаний, несколько охладило мой пыл. То есть, любить я его не перестала, но от бесконечных психологических встрясок, вранья и бессмысленного ожидания перемен, я устала. Я и без того старалась держаться от Федотова на расстоянии, а чтобы не терзаться бесконечным чувством вины, то и от сестры постаралась отдалиться, а с усталостью спустя некоторое время, и появилось четкое желание сбежать. И от него, и от родственников, и из столицы. Вот только, чтобы оформиться, этому понадобилось приличное время. Иногда мне казалось, что я борюсь с ветряными мельницами. Руками машу, от Ромки и его настойчивости отмахиваюсь, вроде бы с особой старательностью, но особых результатов не замечаю. Федотов будто паук запутал меня в своей паутине, знал обо мне, казалось, всё, и я, совершенно неожиданно для себя, оказалась в плотном коконе его заботы. Отгороженная от всего остального мира, от забот, от неприятностей, от ненужных для общения людей. В какой-то момент вся моя жизнь свелась к одному человеку – Роману Федотову, хотя он и клялся, что совершенно на меня не давит, и, вообще, держится подальше, как и обещал. Но его обещания частенько расходились с делом, но это называлось: «люблю и скучаю». А я, как последняя дура, сдавалась, таяла и позволяла ему снова подойти ко мне на непозволительно близкое расстояние. Чувствовала себя при этом бесстыжей обманщицей и предательницей, и из-за этого всеми силами сокращала общение с семьёй отца. Мне, на самом деле, было стыдно смотреть им в глаза, особенно, сестре. Каждый раз, после встречи с ней, я клятвенно обещала себе, что больше никогда и ни за что… Называла себя последними словами, и, что самое интересное, держала данное себе слово… до того самого момента, пока Федотов не появлялся рядом со мной и не протягивал руку, чтобы обнять. А ещё иезуитски нашёптывал мне на ухо, что нужно потерпеть, что он всё непременно решит, и не допустит, чтобы я ещё когда-нибудь находила повод так себя казнить и стыдиться своего поведения. Он клялся, он обещал, а мне так хотелось ему верить!