Когда небо стало пеплом, а земля инеем. Часть 1 (СИ)

Сяо Вэй, дрожащей рукой, протянула ей…вторую, точно такую же, но пустую чашу. Она держала её всё это время в другой руке.
— Это… это отвар полыни и гвоздики для полоскания рта, — запинаясь, объяснила служанка, её щёки пылали от смущения. — Вы должны были набрать в рот, прополоскать… и выплюнуть. Сюда.
Она покачала пустой чашей, звучавшей как элегический колокольчик по утонувшему достоинству Тан Лань.
  
Наступила тягостная пауза. Тан Лань смотрела то на пустую чашу, то на мокрое пятно на своём покрывале, то на всё ещё полную горьких остатков первую чашу. В голове медленно складывалась картина чудовищного, идиотского недоразумения.
— А… — выдавила она наконец, чувствуя, как жарко краснеет. — Я… я просто задумалась.
Эти слова повисли в воздухе, звуча самым жалким и неубедительным оправданием в истории утренних гигиенических процедур. «Задумалась» и выпила зубной эликсир. Логично.
Сяо Вэй молчала, но в её глазах читалась целая гамма чувств: от панического страха за свою судьбу до едва сдерживаемой истерики. Тан Лань вздохнула, с тоской глядя на горькое пятно на роскошной ткани. Первый день её новой жизни начался с того, что она едва не отравилась средством для гигиены полости рта. Это явно было дурным предзнаменованием. Особенно учитывая, что днём её ждала аудиенция у Императора.
Воздух в покоях всё ещё вибрировал от последствий «чайного» инцидента. На роскошном покрывале красовалось немое, мокрое укоризненное пятно, а на лицах обеих девушек лежала печать крайней степени смущения. Тан Лань чувствовала себя идиоткой вселенского масштаба, а Сяо Вэй — как сапёр, только что обезврежмвающий бомбу, которая внезапно чихнула.
Пытаясь восстановить хрупкий ритм утра, Сяо Вэй с видом заговорщика, передающего государственную тайну, приблизилась к умывальнику. На этот раз её движения были предельно осторожными и выразительными. Она взяла очередную фарфоровую чашу, на этот раз побольше, наполненную мутноватой белесой жидкостью, и, прежде чем что-либо сделать, подняла её на уровень глаз Тан Лань и чётко, с лёгким оттенком паники в голосе, произнесла:
— Госпожа. Это — рисовая вода. Для умывания. Лица. Наносится на кожу руками. Наружно. Вытирается полотенцем. Внутрь… — она сделала выразительную паузу, многозначительно глядя на свою госпожу, — не принимать. Ни при каких обстоятельствах.
Она произнесла это с такой обстоятельностью, с какой врач объясняет правила приёма сильнодействующего яда младенцу.
Тан Лань почувствовала, как её щёки снова заливает малиновый румянец. Она кивнула с преувеличенной, показной уверенностью, пытаясь спасти остатки своего авторитета.
— Конечно, конечно, Сяо Вэй, — сказала она, принимая чашу с таким видом, будто всю жизнь только и делала, что умывалась рисовой водой. — Я знаю. Спасибо. Хотя, она хотя бы не горькая.
Она сунула руки в прохладную мутную жидкость. Но, поймав на себе пристальный, полный гипербдительности взгляд служанки, не выдержала. Уголки её губ дрогнули.
— Ладно, — тихо, с поражённым видом призналась она, опуская глаза в чашу. — Не выпью.
Сяо Вэй издала звук, средний между вздохом облегчения и сдавленным смешком. Напряжение в комнате немного спало, сменившись на странное, взаимное понимание абсурдности ситуации.
— Я рада, госпожа, — с почти невозмутимой серьёзностью ответила служанка, протягивая ей мягкое полотенце. — Всё для бархатистости кожи.
Тан Лань вытерла лицо, на ощупь кожа и правда стала удивительно мягкой. «Ну хоть что-то сегодня идет по плану», — подумала она, с надеждой глядя на ряд ещё не опознанных баночек и флакончиков на туалетном столике. Предстоящее утро вдруг показалось полным новых, неизведанных опасностей.
После ритуального умывания, успешно завершённого без попыток выпить какие-либо наружные средства, настал черёд следующего испытания — превращение простоволосой Тан Лань в ослепительную принцессу.
Сяо Вэй принялась за дело с сосредоточенным видом алхимика, смешивающего особо сложный эликсир. Она усадила госпожу перед огромным зеркалом в резной раме и принялась творить. Её пальцы, ловкие и быстрые, порхали в волосах Тан Лань, заплетая, скручивая и подкалывая прядь за прядью.
Сначала процесс был почти приятным. Лёгкое потягивание, успокаивающее расчёсывание. Но очень скоро Тан Лань начала ощущать себя не участницей преображения, астроительной площадкой.
Сяо Вэй, казалось, руководствовалась принципом «чем больше, тем лучше, по императорски». Из недр шкатулки, похожей на ларец с сокровищами, поочерёдно извлекались:
Деревянные шпильки, резные и прочные, вбиваемые в основание причёски, словно сваи для фундамента.
Заколки из нефрита и серебра, холодные и увесистые, каждая со своим собственным весом и чувством собственного достоинства.
Золотые подвески в виде цветов и птиц, которые с нежным, но постоянным позвякиванием свешивались с висков.
Гребни, инкрустированные перламутром, которые должны были не столько поддерживать волосы, сколько демонстрировать богатство владелицы.
Каждый новый предмет с тихим щелчком или мягким стуком занимал своё место на её голове. И с каждым щелчкомголова Тан Лань становилась всё тяжелее и монументальнее. Лёгкое покалывание в коже головы сменилось отчётливым давлением, а затем и полновесной, недвусмысленной тяжестью.
Она осторожно, чтобы не разрушить титанический труд служанки, повертела головой из стороны в сторону. В зеркале на неё смотрела изысканная, невероятно сложная конструкция из волос и драгоценностей. Это было красиво, величественно и абсолютно непрактично.
— Сяо Вэй, — тихо, почти с благоговейным ужасом произнесла Тан Лань, ощущая, как подвески на висках покачиваются при каждом её слове. — Ты уверена, что на моей голове не забыли воздвигнуть маленький павильон для отдыха пролетающих птиц? Мне кажется, я чувствую его вес.
Сяо Вэй, закончив водружать последнюю шпильку с жемчужиной, с гордостью окинула взглядом свою работу.
— Это традиционная причёска для аудиенции у Императора, госпожа, — ответила она, слегка поправляя одну из подвесок. — Она должна демонстрировать ваше положение. Вы ведь первородная принцесса, первая госпожа императорского двора Тан. Чем сложнее и тяжелее причёска, тем большее почтение вы оказываете своему отцу.
— Почтение я, может, и оказываю, — пробормотала Тан Лань, пытаясь сделать шаг и чувствуя, как всё сооружение на её голове кренится с легким позвякиванием, — но также я оказываю сильное давление на свой позвоночник. Уверена, что Его Величество оценит мою жертву.
Она медленно поднялась с табурета, двигаясь с неестественной плавностью, будто неся на плечах невидимую корону весом в пуд. Голова её была гордо поднята, но не от высокомерия, а от простой физической необходимости — боязни, что малейший наклон приведёт к необратимому смешению центра тяжести и грандиозному обвалу нефрита, серебра и её собственного достоинства.
Быть принцессой, как выяснилось, было не только сложно, но и очень, очень тяжело. В прямом смысле этого слова.
  
Глава 11
 
Зал Весеннего Цветения был огромным, холодным и безжалостно подавляющим. Его размеры казались не просто архитектурным решением, а намеренным унижением всякого, кто осмеливался войти сюда. Высоченные колонны из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева, увитые резными золотыми драконами, уходили ввысь, теряясь в сумраке подкупольного пространства. Казалось, эти мифические существа изгибались и извивались в полумраке, наблюдая сверху за смертными холодными, недобрыми глазами-самоцветами. Воздух был неподвижным и густым, пропахшим вековой пылью, сладковатым ароматом старого сандала и едва уловимым, металлическим запахом власти — холодной и абсолютной.
  
На возвышении, к которому вела дюжина ступеней из белого мрамора, восседал Император Тан Цзяньюй. Его трон из чёрного дерева, инкрустированный пластинами тёмно-зелёного нефрита, напоминал не место для сидения, а грозную крепость, высеченную из ночи и льда. Сам он сидел неподвижно, словно ещё одна, самая главная колонна в этом зале. Его лицо, обрамлённое сединой висков, было бесстрастной маской, высеченной из желтоватого мрамора. Лишь глаза, холодные и пронзительные, как шило, внимательно, без тени отеческой нежности, рассматривали приближающуюся дочь.