Группа крови на рукаве (СИ)

Шли молча. Ненависть, ярость, боль… Скрипя зубами, я давил этот рвущийся остервенелый ком эмоций внутри себя. Знал, что война грязь. Но такой грязи не встречал… Готов был волком выть и заживо перегрызть горло тому, кто это сделал. Но ярость сменилась бессилием… Я молча шел вперед, и старался не смотреть по сторонам.
Точившая меня с самого начала, как я сюда попал, мысль “А моя ли эта война?” сейчас совсем притупилась и растворилась в злости и негодовании.
Какого хера убивать мирных? Устрашение? Устранение поддержки для партизан? Скорее все гораздо банальнее и страшнее. Пехота отрапортовала о количестве убитых. А враг это или нет, никто не разбирается — сопутствующий ущерб. В зачет идет труп. Много трупов — значит, герои, блядь!. И насрать, что это трупы детей. С-сука… Как их здесь много. Слишком много.
— Твари… — прошипел Иван. — Это не солдаты. И даже не звери…
Из деревни вышли, когда солнце почти завалилось за горизонт. Наконец я смог вдохнуть полной грудью. Сплевывал, пытаясь избавиться от въевшегося мерзкого запаха смерти. Снова углубились в лес.
Неожиданно Чунг отшвырнул пулемет и юркнул в заросли с винтовкой наперевес. Я положил волокошу и снял с плеча эмку. Сбоку зашевелились кусты. Там, куда умчался вьетнамец, кто-то шнырял.
Черт! Я пригнулся и стал заходить сбоку, чтобы прикрыть узкоглазого. Но не успел. Раздались крики. Визг. Я рванул вперед, готовый стегнуть очередью, но выстрелов не последовало. Лишь невнятное лопотание Чунга нарушало тишину. Он что-то тараторил на своем, нервно покрикивая, и ему вторил нервный женский голос. Там кто-то был.
Я забурился в заросли и увидел такую картину: Чунг махал стволом винтовки перед двумя вжавшимися в землю фигурками.
Какого хрена? Это явно не враги. Девушка и старуха стояли на коленях, а вьетнамец что-то с пристрастием у них выяснял. Старуха молчала с каменным лицом. Молоденькая девушка плакала и с жаром объясняла и жестикулировала, вытянув руки вперед и прикрывая от ствола старуху.
— Что здесь происходит? — я подошел вплотную, сжимая в руках винтовку.
Увидев белого человека в американской форме, девушка застыла с полуоткрытым ртом, вытаращившись на меня как на привидение. Испещренное морщинами лицо старухи перекосилось, будто от разряда током. В ее впалых глазах блеснул огонь ненависти. Тонкие губы кривились и шептали проклятия.
Чунг убрал винтовку и замотал головой, тыча в меня пальцем. Что-то пытался доказать выжившим. Те оторопели от ужаса и не сводили с меня глаз. Я понял в чем дело. Бедняги приняли меня за палача.
— Я русский, русский, — бил себя в грудь. — СССР! Брежнев! Не американец! Русский я… Хинди руси бхай бхай!
— Это индийский, — невозмутимо поправил меня Чунг.
Вот же… Опозорился. Но моя ошибка странным образом подействовала. Молодая вьетнамка немного успокоилась. Бабка перестала на меня шипеть. Девушка что-то ей объясняла. Вроде поняла.
Фу-ух… От одной мысли, что меня приняли за убийцу детей, меня коробило. Всегда считал, что пофиг, что думают обо мне другие. Ан нет. Ошибался… Разные ситуации бывают.
Чунг попытался помочь подняться с колен бабуле. Но та не по годам резво вскочила на ноги. Косилась на меня и щурилась.
Девушка боязливо ко мне приблизилась:
— Тьи рускьий?
— Да, да, — закивал я. — Это не моя одежда. Маскарад, мать вашу!
Кажется, поверила. Чунг опять стал им что-то объяснять на своем. Девушка и старуха в ответ молча кивали. Вьетнамец махнул рукой и направился в сторону тропы. Местные поплелись за ним.
Я подошел к Чунгу и шепнул:
— Какого хрена ты наставил на них ствол? Они и так запуганы.
— Не все мирные — свои, — загадочно ответил Чунг. — Надо было выяснить. Когда деревню казнили, они были в лесу. Прятались два дня в зарослях, теперь вернулись проверить. В живых никого не застали. На нас напоролись.
Мы вышли к тропе. Иван, опершись на локоть, с удивлением уставился на нашу процессию. Девушка и старуха, увидев раненного в советском камуфляже, совсем успокоились. Бабка больше на таращила на меня свои змеиные глаза. А девушка украдкой бросала в мою сторону любопытные взгляды. Только сейчас я ее разглядел. Простенькое платьишко почти до пят скрывало точеную ладную фигурку. Личико без единой морщинки напоминало детскую рожицу, но внимательные пытливые глаза говорили о том, что это давно уже не ребенок. Сколько ей? Двадцать? Тридцать? Хрен разберешь. Такие до старости как студентки.
 
Я подошел к Ивану, присел рядом на корточки:
— Что будем с ними делать, полковник? Местные из выживших. Гранат, вроде, за пазухой нет. И деревню знают — значит, правда оттуда. Чунг их потряс слегка. Не похоже на засланцев.
Иван поморщился:
— Только обузы нам не хватало. Ладно. Пусть пока с нами побудут, а завтра поглядим. Ночь почти, надо устраиваться.
Девушка что-то обсуждала с Чунгом на своем, бабуся шарилась по кустам — только ветки трещали. Нахрена она туда забурилась, кошелка старая?
— Слушай, что эта бабка делает? — кивнул в ее сторону полковник. — Травки собирает, что ль?
— Ведьма она, командир, — ухмыльнулся я. — Ща будет зелье с жабами варить и добрых молодцев угощать. Но ведьма не черт, если что — справимся. Коли не проклянет. Смотреть за ней буду.
— Смотри, — усмехнулся в ответ разведка. — Только нет здесь добрых молодцев. Повывелись. Злые остались. Очень злые.
***
Глухая ночь растеклась чернотой по джунглям. Где-то ухала птица. Убаюкивающе шелестела листва. Небольшой костерок жадно лизал сухие веточки. Много его не кормили. Чтобы дыма не было и отблески не засекли. Держали пламя хиленьким, на голодном пайке. В небольшой ямке. Так, лишь бы света чуть добыть, да еду подогреть. Заряд трофейных фонариков тоже экономили.
Я распотрошил упаковки с сухпаем. Лишь сейчас до меня дошло, как дико хочу жрать. Слона бы съел. Может, не всего, но ногу бы отгрыз точно. Ну, или прямо бегущего бы завалил и хобот отломал. В детстве читал, что хобот у слона — самое вкусное.
“Суповой набор” состоял из прямоугольной картонной коробки, внутри которой были компактно впрессованы жестяные плоские банки. Вскрывались по принципу пивной. На крышках маркировка: M-1, M-3, B-1, B2, D-2. Хрен поймешь, что это значит. Сейчас посмотрим.
Вскрыл одну, понюхал коричневую субстанцию. Что-то мясное. Гуд. В другой оказался хлеб. Консервированный, мать твою, хлеб! В следующей обнаружились крекеры и конфеты. Да ну на! Серьезно?! Конфеты на войне? Обожаю конфеты! Даже пластиковая ложка, запаянная в прозрачную пленку, прилагалась.
Таких наборов у нас оказалось немного, учитывая, что ртов теперь прибавилось. Каждому выдал по одному.
Чунг слупил свою порцию махом. Старуха поковырялась и отодвинула в сторону. Что-то сказала проводнику. Тот, заулыбался, закивал и доел ее пайку. Иван пожевал лишь тушенку. И то не все съел. Это оказался не поросенок, а индейка. Любимая птица янки.
Познакомились. Девушку звали Лиен, а ее бабку (бабку в прямом смысле кровного родства) Нгуен. Хрен выговоришь. Для такой карги как раз самое подходящее имя. Как говорится, по бабке и шапка.
“Тыкая пальцем в сторону полковника, “ведьма” что-то безостановочно бухтела. Брызгала слюной и шамкала беззубым ртом. Что ей надо? Порчу, что ли, наводит? Жрачка ей не нравится, теперь на командира переключилась?
Иван был не против, когда я называл его командиром. Не то, чтобы мне нравилось подчиняться, и не в высоком звании дело (хотя у меня пониже ранг, с ОМОНА я дембельнулся капитаном). Просто так он мне стал больше доверять.
Чужак из будущего признал его командиром. Это дорогого стоит. Для него… А мне не сложно. Когда погоны носил (хоть и “жали” они мне, сука, иногда до жути), привык к уставным порядкам. “Есть”, “так точно”, “разрешите идти на…”.
Бабка не унималась и что-то доказывала Чунгу. Я уже хотел вмешаться, но Лиен, будто прочитав мои мысли, быстро что-то заговорила, тоже указывая пальцем на полковника. Чунга переводил.