Неуловимая подача

– По дружбе, – быстро добавляет Исайя, чтобы она услышала. – Как друг, Кенни!
– Ты идиот, и она не останется в моем доме.
– Но няни Макса всегда жили в твоем доме.
– У других нянь Макса не было отца, у которого они могли ночевать и который живет в тридцати минутах езды.
Они также не были похожи на Миллер, не говорили как Миллер и не вызывали у меня желания флиртовать с ними в ответ каждый раз, когда они открывали чертовы рты. Кроме того, от них не было дополнительной нагрузки на мою руку, когда я принимаю душ, потому что в моих чертовых дневных мечтаниях постоянно мелькают ее полные бедра и зеленые глаза.
   
10
 
Миллер
 
При звуке открывающейся входной двери я подпрыгиваю и со звяканьем роняю в металлическую миску венчик.
Я потеряла счет времени. Очевидно, я провела на кухне несколько часов с тех пор, как уложила Макса спать, но время пролетело незаметно, и я заблудилась где-то между маслом, сахаром и мукой. Кухня Кая – настоящая катастрофа. Я твердо намеревалась прибраться к тому времени, как он вернется домой, но, черт возьми, теперь это у меня точно не выйдет. Я наблюдаю на мониторе, как он проверяет, спит ли его сын, потом выходит из спальни и направляется прямо ко мне.
Интересно, насколько он разозлится. Бьюсь об заклад, он покраснеет, нахмурит брови и вытаращит ледяные глаза. Обожаю расстроенного Кая, и мне, кажется, отлично удается выводить его из себя.
Но я бы наслаждалась этим моментом гораздо больше, если бы сама не была так расстроена.
Ничего не выходит. Сегодня вечером я попробовала четыре новых рецепта, и все они оказались безнадежно неудачными. Продукты, которые я заказала? Их больше нет, кроме тех, что я купила, чтобы пополнить недостающие запасы в кладовой и холодильнике Кая. Даже сногсшибательная кухня, укомплектованная по последнему слову техники, не в состоянии раскрыть мой творческий потенциал. Моя последняя надежда – это чизкейк с кремом-фреш [43], над которым я работаю, но даже он выглядит уныло.
– Что, черт возьми, случилось? – В голосе Кая слышится паника.
Повернувшись, я пытаюсь хотя бы немного отряхнуть фартук от муки, но тщетно. Я вся в муке.
– Как прошла твоя игра?
– Все в порядке. – Кай не смотрит мне в глаза, его внимание продолжает блуждать по кухне, в которой царит настоящий разгром.
Долгий выдох, который я издаю, отбрасывает прядь волос с моих глаз, но она тут же снова падает мне на лицо.
– Я плохо справляюсь со своей работой.
Он перестает растерянно оглядывать меня и кухню, его лицо смягчается.
– Ну, мой сын жив, и ты не сожгла дом дотла… пока что. Я бы сказал, что у тебя все в порядке.
– Возможно, это самое приятное, что ты мне когда-либо говорил, но нет. Не эта работа. Не присмотр за Максом, а моя настоящая работа. Я в ней – полный отстой.
В этот момент раздается звуковой сигнал таймера духовки. С помощью перекинутого через плечо кухонного полотенца я достаю противень и обнаруживаю, что мой гарнир подгорел до хрустящей корочки.
– Черт бы все побрал. Это должен был быть черный кунжутный крамб [44].
– Похоже, у тебя получилось. Он определенно черный.
Я прищуриваюсь, глядя на слишком привлекательного гигантского бейсболиста, который прислонился плечом к холодильнику и наблюдает за мной.
– Это даже не основной десерт. Это просто гарнир. Я не в состоянии даже гарнир нормально приготовить. Что со мной не так? – Я бросаю на стол противень с печеньем.
Я не плакса. Не имею привычки лить слезы, но у меня появилась привязанность к тому, что, как я думала, должно было вытащить меня из колеи. Запрокинув голову, я закрываю глаза, пытаясь подавить разочарование.
Так продолжается до тех пор, пока я не чувствую, как меня заключают в объятия две длинные мускулистые руки. Я резко открываю глаза и обнаруживаю, что уткнулась лицом в туго натянутую на груди серую футболку.
– С тобой все в порядке, – успокаивающе произносит он. Он говорит это так, как сказал бы своему сыну, если бы тот упал и ударился головой. Мягко и уверенно, и это слишком хорошо действует на мои хаотичные мысли.
Я растворяюсь в нем, мои руки обвивают его тонкую талию.
– От тебя хорошо пахнет.
Он прижимается грудью к моей щеке.
– На этот раз я принял душ после игры.
– Значит ли это, что ты доверяешь мне своего сына?
– Не спрашивай меня об этом, Монтгомери. Ты и так расстроилась, и мне пришлось бы солгать тебе, чтобы не чувствовать себя виноватым.
– Кай?
– Хм?
– Зачем ты меня обнимаешь?
Он выдыхает, и мое тело прижимается к нему в такт этому движению.
– Не знаю. Мне показалось, что тебе это нужно. Мне говорили, что я умею утешать, так что, думаю, это был инстинкт.
Возможно, он не так уж неправ, потому что у меня такое чувство, что если и есть что-то, что может мне помочь, так это глубокий тембр его голоса, сопровождаемый крепкими объятиями.
– Что случилось? – мягко спрашивает он, поглаживая рукой мою обнаженную спину.
– Я просто посмешище. Меня больше никто не возьмет на работу. Меня уволят, и все потому, что я не в состоянии приготовить чертов гарнир к фромаж блан [45] из козьего молока, который, по сути, сам по себе – просто гарнир. Я даже гарнир к гарниру приготовить не могу! Я еще даже до чизкейка не добралась.
Он замолкает, явно не находя слов. Когда он наконец находит их, то поражает меня:
– Ну, если уж говорить начистоту, кто, черт возьми, вообще может захотеть гарнир из козьего сыра?
Я хихикаю ему в грудь.
– Круто, что ты в какой-то степени это понимаешь.
– Не хочешь объяснить мне, почему няня с татуировками запросто разговаривает так, словно она владелица ресторана, отмеченного звездой Мишлен?
Вырвавшись из его объятий, я тут же теряю уверенность. Благодаря этому простому объятию я немного понимаю, что именно в Кае так нравится моему отцу. Он надежен. Уравновешен.
– Прости. – Я показываю на его рубашку, которая теперь тоже в муке, как и я сама. – Я не владелец ресторана, отмеченного звездами Мишлен, но я помогаю кухням их получать.
Я вижу замешательство в его взгляде.
– Я работаю по контракту. Шеф-повара нанимают меня на три месяца, чтобы я приходила к ним на кухню и готовила их десертные меню, как правило, в надежде заработать звезду. Некоторые повара превосходны как в приготовлении ужинов, так и в приготовлении десертов, а некоторые просто не разбираются в сладком. Вот тут-то и подхожу я.
– Итак, Майами…
– Я работала там на кухне, но постоянно все портила. Я решила взять летний отпуск, чтобы подготовиться к следующему проекту. Это мой самый масштабный проект на сегодняшний день.
– А что это за обложка, о которой ты так беспокоишься?
– Обложка журнала «Еда и вино». И я предполагаю, что заголовок будет примерно таким, – я жестом показываю перед собой, как будто читаю, – «Миллер Монтгомери. Ни черта не умеет печь».
Он понимающе кивает.
– Цепляет. Думаю, это будет хорошо продаваться.
Частичка внутреннего разочарования покидает меня вместе со смехом, который срывается с моих губ. Как удар в грудь, меня поражает осознание того, что Кай потенциально может мне понравиться. Особенно если он продолжит вести себя очаровательно и поддерживать меня, вместо того чтобы быть таким властным по отношению к своему ребенку.
– Что ж, если это что-то значит, я глубоко впечатлен.
– О, хорошо. – Я опускаю плечи. – Жду от тебя врезку в свое интервью. «Бейсбольный питчер из Чикаго недоумевает, кому, черт возьми, может понадобиться козий сыр на десерт, но, тем не менее, он впечатлен».
  
– Вообще-то из Техаса.
– Хм?
– Я из Техаса. Если быть точным, из Остина.
Такая мелочь. Такой незначительный факт на общем фоне, но то, что Кай охотно делится информацией помимо того, что его сын любит есть или когда предпочитает спать, оказывает на меня совершенно неожиданный эффект.