Собственность заключенного (СИ)

Боги, неужели я сейчас получу эксклюзив? Само собой, никто мне не позволит выложить и записать разговор полностью, однако хоть часть… Хоть что-то…
— Хорошо, как я могу к вам обращаться? — спокойно отзывается Борис Петрович.
— Предпочитаю обходиться без имен, — с хриплым смешком кидает преступник.
— Я понял, — подав какой-то знак ребятам, Яковлев продолжает переговоры. — Послушайте, ваше положение незавидно. Здание окружено. Если вы сдадитесь, то это скостит ваш срок.
  
— Я в курсе, что окружено, полковник, — невозмутимо хмыкает. — А вы в курсе, что сейчас в здании банка находятся сорок шесть гражданских? Из них пятнадцать женщин и шесть детей. Как считаете, сколько пострадает, прежде чем вы доберетесь до меня? Готовы взять грех на душу?
Борис Петрович сжимает челюсти, понимая, что имеет дело не с обычным желторотым мальчишкой, который переиграл в компьютерные игры, а с настоящим преступником. Он определенно не дилетант. И все по-серьезному.
— Так что, полковник? — даже как-то вальяжно интересуется грабитель. — Готовы?
— Нет, — цедит тот сквозь зубы.
— Вы готовы выслушать требования?
Нет, этот парень либо псих либо ему нечего терять. А может, все вместе.
— Готов, — собравшись, чеканит Борис Петрович.
— Первое: вертолет на крышу, — Боже правый, какая банальщина! Судя по скептическому выражению лица, Борис Петрович думает так же. — Второе: хочу встречи с президентом.
Да он издевается, что ли?
— Встречи с президентом? — недоверчиво уточняет.
— Именно, — подтверждает ему голос в трубке.
— Вы осознаете, что это невыполнимое требование?
— Разве? А говорят, нет ничего невозможного, — дерзко заявляет преступник. — Напоминаю, полковник: пятнадцать женщин и шесть детей.
— Хорошо, я сделаю все, что в моих силах. Вы можете выпустить хотя бы детей с матерями?
В трубке повисает продолжительная тишина. Вообще-то грабители (по крайне мере так показывают в фильмах, держат заложников до последнего. В конце концов, это их прикрытие), поэтому никто не ожидает равнодушного:
— Могу. За еще одно условие.
— Какое? — тут же заинтересовано подбирается полковник.
— Обменяю шесть детей и шесть женщин на симпатичную журналисточку рядом с вами. У вас есть час, полковник. Потом придется брать грехи на душу.
Преступник сбрасывает, и все взгляды тут же обращаются на меня.
Проклятье! Вот тебе и засняла эксклюзивчик!
Женя 
Наше время. Исправительная колония 
— Как жизнь непредсказуема, правда? — сложив руки на груди и слегка наклонив голову набок, спрашивает.
Непредсказуема? Черт, да у меня такое впечатление, будто я попала в дешевый боевик! Разве бывают такие совпадения?
— Я смотрю, ты на ошибках совсем не учишься, птичка? — криво ухмыляется. — Снова лезешь на рожон?
Последний раз! Клянусь, своей жизнью! Впрочем, разве можно клясться тем, что тебе уже не принадлежит?
Я не отвечаю, точно язык проглотила. Может, если буду молчать, то он подумает, что я другая журналистка? Ага, временами моя наивность граничит с глупостью.
— Раздевайся, — слетает с его губ грубый приказ, от которого я цепенею.
О боже мой. Пожалуйста, только не снова…
— Я… — возвращается ко мне голос, — я не буду, — силясь вылавливаю, качая головой.
— Не будешь? — зло прищуривается. Зажмуриваюсь, словно ожидая удара и того, что меня снова поставят на колени, но Баха только безразлично кидает: — Тогда иди обратно.
Открываю глаза, неверящие ими хлопая. Прошу прощения…?
— Что застыла? Показать, где выход?
Сглотнув ком в горле, кошусь со страхом на дверь.
Что меня там ожидает? Дойду ли я до выхода? Будем откровенны, я его даже не найду в этих лабиринтах. А с моей удачей, как только я переступлю порог, то наткнусь на мерзавцев. Остаться здесь и… И что?
Из-под ресниц поглядываю на молодого мужчину, который за несколько месяцев изменился. Его черты лица посуровели, но все так же красивы как в последнюю нашу встречу.
Крепкая линия челюсти покрытая небольшой темной щетиной, ровный аристократический нос, темные изогнутые брови, длинные ресницы и незаконно красивые глаза цвета стали. И, конечно же, губы… Порочные, а на вкус как самый сладкий яд. Грех, которому невозможно противостоять.
Такими я их запомнила. Сейчас же они сжаты в жесткую линию, а вверху над губой виднеется белесый шрам, которого раньше там точно не было. Впрочем, как и других, которые виднеются на открытых руках на тех участках, которые не покрыты татуировками. И нет, не этими тюремными татуировками вроде куполов и крестов. Стильными, красивыми рисунками, явно набитыми до попадания в колонию.
Почему-то, глядя на эти шрамы, я испытываю чувство вины. Разумеется, я не виновата в том, что Дамир Бахметов, а именно так зовут мужчину передо мной, решил ограбить банк, а вот в другом…
Нормально ли вообще сочувствовать преступнику? Как там это называется… Стокгольмский синдром? Что ж, если я выберусь отсюда живой, обращусь к мозгоправу. Мне явно это необходимо.
Бахметов выжидающе на меня смотрит. Закрыв глаза, тянусь к пуговицам блузки. Точнее, тем лоскутам, в которые она превратилась. Дрожащими руками медленно расстегиваю пуговицы, после чего медленно стягиваю блузку с плечей. 
Судорожно сглотнув, тянусь к застежке бюстгальтера на спине, но меня останавливает властное:
— Достаточно.
Женя 
Сердце замирает, когда Дамир обхватывает мое запястье пальцами, проводит вдоль руки и за локоть притягивает к себе. Я ожидаю чего угодно, но точно не того, что Бахметов развернет меня к себе за плечо спиной и посадит на узкую кровать. Отойдя, он роется в покосившейся железной тумбочке, а затем, достав бинты, вату и перекись, кидает их мне со словами:
— Обработай. У тебя рука разодрана и бок.
— И все? — спрашиваю, ошарашено хлопая глазами.
— Потом сделаешь мне чай. Хочешь, еще что-нибудь предложить? — с тихим смешком уточняет, дерзко вскидывая бровь.
— Н-нет… Нет! — выкрикиваю слишком эмоционально, на что Дамир усмехается.
— Тогда на данный момент обойдемся чаем, пташка.
Одной рукой неуклюже пытаюсь стереть куском ваты засохшую кровь с руки и бока, а другой прикрываю грудь. Бахметов, очевидно, не собирается упрощать мне задачу, поскольку его глаза пристально наблюдают за каждым моим движением. И от того, что я наполовину обнажена перед этим суровым мужчиной мне еще более неловко. Хотя, казалось бы, сейчас та ситуация, где мне должно быть абсолютно фиолетово на всякие неловкости. В конце концов, меня чуть не изнасиловали десяток зэков.
От пережитого ужаса меня еще немного потряхивает, пальцы дрожат, поэтому открыть бутылек с перекисью получается не с первого раза. Налив на ватку немного жидкости, прислоняю к ране на боку.
Проклятье, а это больно! Кажется, я хорошо зацепилась за тот штырь, когда убегала. Адреналин притупил боль на время, но сейчас она, похоже, приходит с удвоенной силой.
Кое-как перевязав бок бинтом, оглядываюсь в поисках своей блузки.
Да, она порванная. Но, согласитесь, это лучше, чем сидеть перед малознакомым мужчиной с сомнительной репутацией в одном белье. И нет, я не могу об этом не упоминать, поскольку моя кожа буквально говорит под его взглядом. Дамир, не стесняясь, разглядывает меня, точно хочет откусить кусочек…
Встав, тянусь к своей блузке на полу, чтобы надеть обратно, но Бахметов ногой отшвыривает ее в угол камеры.
— Она грязная, — объясняет свой поступок. Потом еще раз пробегается по мне жадным взглядом, с тяжёлым вздохом отводит глаза и чешет затылок, словно не знает, что со мной делать дальше. — Завернись в покрывало, — отчего-то зло бросает. — И я все еще жду свой чай.
  
Завернувшись в покрывало так плотно, что даже кусочка кожи не видно, подхожу к железному столу в углу камеры. На нем стоит новый чайник, дорогой чай и несколько чашек. И это крайне неуместно смотрится в этой тюремной камере. Похоже, Дамир Бахметов, отбывает срок в одиночной камере. Интересно, это привилегия или же наказание? Я слышала за карцеры, в которые сажают особо буйных законченных. Но, давайте смотреть адекватно, чайник, чашки, чай и даже кофе явно не выглядят как наказание… Ох, не зря он мне еще в нашу первую встречу показался непростым парнем.