Последняя граница. Дрейфующая станция «Зет»

Доктор первым вошел на камбуз — небольшое квадратное помешение, сверкавшее белым кафелем и нержавеющей сталью. При нашем появлении рослый, плечистый кок повернулся и с улыбкой спросил у Бенсона:
— Пришли пробу снять, док?
— Вовсе нет, — строго ответил судовой врач. — Доктор Карпентер, это старший кок и мой заклятый враг Сэм Мак-Гуайр. Чем сегодня будешь пичкать морячков, Сэм?
— Разве это пичкать? — весело подхватил шутку Мак-Гуайр. — Будут только суп со сметаной, говяжье филе с жареным картофелем и добрый кусок яблочного пирога. Здоровая, сытная пища.
Бенсон аж передернул плечами. Он уже собирался выйти из камбуза, как вдруг замер на месте и ткнул пальцем в сторону толстой бронзовой трубы диаметром дюймов десять и высотой около четырех футов, торчавшей из палубы.
— Эта штуковина может заинтересовать вас, доктор Карпентер. Знаете, что это такое?
— Кухонный агрегат?
— А похож, верно? Это устройство для удаления отходов. В прежние времена, когда субмарине приходилось всплывать через каждые несколько часов, с отходами было просто: опрокинул за борт помойное ведро — и дело с концом. Но когда неделями находишься под водой на глубине трехсот футов, мусор за борт не выбросишь. Эта труба доходит до самого днища корабля и заканчивается прочной водонепроницаемой крышкой. Особая система не позволяет открыть обе крышки одновременно, иначе субмарине каюк. Сэм или кто-нибудь из его подручных запихивает отходы в нейлоновую сетку или полиэтиленовые мешки и кладет туда кирпичи...
— Кирпичи, говорите?
— Кирпичи. Сэм, сколько у нас на борту кирпичей?
— Тыща с гаком, док.
— Чем не стройплощадка? — усмехнулся Бенсон. — Кирпичи нужны для того, чтобы мешки с отходами не всплыли на поверхность. Хотя сейчас и мирное время, нельзя, чтобы нас обнаружили. Засовываем в трубу три или четыре мешка, подаем сжатый воздух, и все дела. Потом наружная крышка закрывается снова. Все просто.
— Да.
Это нехитрое устройство почему-то заинтересовало меня. Много дней спустя я вспомнил свой необъяснимый интерес к этой системе и подумал, уж не признак ли это старческого маразма.
— Не стоит вашего внимания эта хреновина, — добродушно заметил врач. — Современный вариант мусоропровода. Поехали дальше.
Пройдя по коридору, мы уперлись в стальную дверь в поперечной переборке. Мы открыли, а потом закрыли за собой восемь прочных задраек.
— Носовой отсек запасных торпед, — понизил голос Бенсон. Примерно половина коек (а их было десятка полтора), укрепленных вдоль переборок или возле стеллажей с торпедами, была занята. Матросы спали крепким сном. — Всего шесть торпед. Обычно на стеллажах их двенадцать, да полдюжины находятся в трубах аппаратов. Но на сей раз шесть торпед — это все, чем мы располагаем. В двух новейших, управляемых по радио торпедах во время недавних маневров сил НАТО обнаружились неполадки. Поэтому адмирал Гарви приказал извлечь все шесть штук и проверить их во время стоянки в Холи-Лох. На борту «Хенли» — это наша плавбаза — есть мастера своего дела. Но едва мы извлекли эти сигары для осмотра, как был получен приказ отправляться на поиски дрейфующей станции, и командир настоял на том, чтобы оставить у себя хотя бы шесть этих сигар. — Усмехнувшись, Бенсон добавил: — Для командира субмарины хуже нет, чем выходить в море без торпед. Уж лучше дома сидеть.
— Но ведь эти торпеды неисправны?
— Не знаю. Наши спящие богатыри выяснят это, когда продерут глаза.
— Почему же они сейчас не трудятся?
— Потому что перед походом они вкалывали без передышки почти шестьдесят часов. Пытались установить причину неполадки и проверить, исправны ли остальные торпеды. Я сказал командиру, что, если он хочет, чтобы лодка взлетела в поднебесье, лучший для этого способ — разрешить торпедным электрикам продолжить работу. Они уже качались из стороны в сторону, как ходячие привидения. И командир приказал прекратить работу.
Пройдя вдоль стеллажей, на которых покоились сверкающие стальные сигары, Бенсон остановился перед стальной дверью в поперечной переборке. Открыв ее, в метре с небольшим мы обнаружили точно такую же, с комингсом высотой около полутора футов.
 
— Вижу, вы ничего не упускаете из виду, — заметил я. — Точно в подвалы Английского банка попадаешь.
— Атомная лодка уязвима для подводных препятствий в не меньшей степени, чем дизельная, — объяснил Бенсон. — Мы потеряли не один корабль из-за того, что носовая переборка оказалась недостаточно прочной. Корпус «Дельфина» способен выдержать самые невероятные на-грузки, но стоит нам наткнуться на какой-нибудь острый предмет, как он вспорет корпус, точно консервный нож — жестяную банку. Самое опасное — это столкновение в надводном положении, и самая уязвимая часть субмарины — носовая оконечность. Поэтому для большей безопасности на корабле предусмотрена двойная прочная переборка. Ни на одном другом подводном корабле этого нет. Носовые и кормовые отсеки тесноваты, зато спим спокойно.
Закрыв за собой заднюю дверь, доктор открыл переднюю. Мы очутились в носовом торпедном отсеке — узком, тесном помещении, где только-только хватало места, что-бы зарядить или извлечь торпеду из трубы аппарата. Трубы аппаратов, закрытые тяжелыми крышками, располагались в два яруса по три в каждом. Над головой у нас проходили погрузочные рельсы с прочными цепными талями. Коек тут не было, чему я ничуть не удивился: кому охота спать в не защищенном аварийной переборкой носовом отсеке.
Когда мы вернулись в кают-компанию, вошел вестовой и сообщил, что меня желает видеть командир субмарины. Следуя за матросом, я поднялся по трапу в центральный пост. Отстав от меня на несколько шагов, шел доктор Бенсон. Коммандер Суонсон ждал меня у двери в радиорубку.
— Доброе утро, доктор. Выспались?
— Пятнадцать часов проспал. Так что вполне. И завтрак был превосходный. Что-то случилось, командир? — Я был уверен: что-то произошло — на губах Суонсона не было улыбки.
— Пришла депеша, касающаяся дрейфующей станции. Через несколько минут ее расшифруют, — сообщил Суонсон, но я догадался, что содержание радиограммы ему известно.
— Когда же мы успели всплыть на поверхность? — поинтересовался я, зная, что после погружения субмарина утрачивает связь с внешним миром.
— А мы и не всплывали. Корабль находится на глубине порядка трехсот футов.
— Так как же вы умудрились получить радиограмму?
— Времена меняются. Чтобы передать депешу, нам и теперь приходится всплывать. Что же касается приема, то радиограммы можно получать и на максимальной глубине погружения. Где-то в штате Коннектикут установлен самый мощный в мире передатчик, работающий на сверх-низких частотах. Это позволяет ему вступить с нами в контакт так же просто, как обычной радиостанции — с надводным судном. Пока депешу расшифровывают, я вас представлю членам экипажа.
Командир познакомил меня с моряками, находившимися в центральном посту. Что касается Бенсона, то и с рядовыми, и с офицерами он обращался одинаково. Наконец командир остановился около сидевшего за перископом офицера, похожего на учащегося старшего класса.
— Это Уилл Рейберн, — проговорил Суонсон. — Обычно мы на него не обращаем внимания, но, когда оказываемся подо льдом, самым главным лицом на корабле становится штурманский офицер. Мы заблудились, Уилл?
— Мы находимся вот тут, командир. — Он указал на крохотную светящуюся точку на карте Норвежского моря, находившуюся под стеклом стола для прокладки. — С помощью гирокомпаса и КИНС место корабля определяется абсолютно надежно.
— Что это за зверь такой — КИНС? — спросил я.
— Это сокращение обозначает «корабельная инерционная навигационная система», доктор Карпентер, — объяснил мне Суонсон. — Когда-то этот прибор использовали для управления межконтинентальными ракетами. Теперь он модифицирован для навигационных целей и применяется на подводных лодках, главным образом атомных. Не стану объяснять, как он работает: Уилл даст мне сто очков вперед. Если ему удастся заполучить вас в качестве слушателя, он вам голову заморочит своими россказнями.