Корниловец

…Вечером 22 апреля, в Страстную субботу, они атаковали Ростов-на-Дону, [180]с ходу заняв вокзал и привокзальные улицы. Полковник Войналович со 2-м конным полком прорвался к вокзалу и был убит.
Вокзал сотрясало от взрывов. Гремело, скручиваясь, железо, с колким звоном сыпались стёкла, ржали лошади, кричали люди, ружейная пальба и пулемётные очереди оглушали, приводя в неистовство.
  
Большевики толпами отступали в Батайск, к Нахичевани — и попадали под казацкие лавы Донской армии. Калединцы пленных не брали и не щадили никого.
А в самом Ростове бои резко на убыль пошли. Ночь стояла тёплая, ни ветерка. Святая ночь.
Полурота штабс-капитана Димитраша шагала по ночным улицам к ростовскому кафедральному собору. Имевшие смелость горожане-богомольцы шли к заутрене, несмело приветствуя освободителей.
Собор смутно теплился огнями свечей. Архиерей в белых ризах провозгласил с амвона:
— Христос воскресе!
Вместе с толпами молившихся Димитраш выдохнул:
— Воистину воскресе!
Где-то в темноте сухо рассыпалась редкая стрельба, гремели по-над Доном, сотрясая воздух, пушечные громы, а люди шли с заутрени и несли свечи, бережно заслоняя их руками от угасания.
Девушки в белых платьях и седые дамы, мальчики и девочки христосовались с дроздовцами, несли им в узелках куличи и паски.
Будто очнувшись, сбросив пелену зябкого страха, заговорили колокола, разнося над городом благую весть:
— Христос воскресе!
Генерал Дроздовский и атаман Каледин одним движением сняли фуражки и осенили себя крёстным знамением:
— Воистину воскресе!
 Глава 23 
 БЛИЦКРИГ 
  
 Сообщение ОСВАГ 
 «Самозванец Скоропадский объявил Черноморский флот принадлежностью Украины. Для его захвата и завладения всем Крымом из состава Запорожского корпуса под командованием генерала З. Натиева, авангарда кайзеровской армии (а в одном строю с австрийской армией наступают украинские сечевые стрелки…), выделена 1-я дивизия полковника П. Болбочана. Совершив Сивашский прорыв, запорожцы ненамного опередили генерала фон Коша, командующего 15-й Ландверской дивизией. Совместно сражаясь с большевиками из Красной армии Крымской Советской Республики, немцы и украинцы передрались в Севастополе, когда стали делить русский Черноморский флот…» 
Новороссийск было не узнать — море и бухта голубели, горы покрылись курчавой зеленью, а главная Серебряковская улица выглядела нарядной и шумной, как в далёкие предвоенные дни.
Город был переполнен военными, а в порту на все лады гудели корабли — ладный крейсер «Кагул», удравший от севастопольского ЦВИКа, [181]эсминцы, гидроавианосцы, транспорты «Крым», «Дон», «Далланд», «Рион», «Псезуапе», «Екатеринодар», «Св. Николай» и «Св. Георгий».
Свой флаг адмирал Колчак поднял на линкоре «Императрица Екатерина Великая», покидавшем Цемесскую бухту. Классика!
Штабс-капитан Авинов вывел текинцев к пристани минута в минуту — как раз швартовался новейший транспорт-мастерская «Кронштадт», корабль большой и вместительный. А на рейде дожидались своей очереди на швартовку «Инкерман», «Поти», «Ялта», пароходы РОПиТа и Доброфлота. [182]
Воля генерала Корнилова собрала у Новороссийска все суда, способные перевозить войска, — по затее Верховного правителя высадка десанта в Керчи, Феодосии, Ялте, Севастополе должна была пройти быстро и слаженно, развиваясь в молниеносную войну за Крым.
— Саид! — окликнул Кирилл Батыра. — Абдулла с тобой?
— Тута он, сердар! — отозвался текинец.
Капитан «Кронштадта» каперанг Мордвинов приказал спустить трап и сделал жест, прикрикнув:
— Заходим! Заходим!
Авинов пропустил вперёд всех своих и сам поднялся на борт. Следом затопали бойцы-кавказцы. Постукивая по трапу палкой, взобрался полковник Тимановский, командир 1-го Офицерского.
— Известно, куда нам плыть, ваше высокоблагородие? — спросил Кирилл.
— Моряки говорят: «Ходить», — улыбнулся «Железный Степаныч», раскуривая трубку. Попыхтев, он добавил: — В Ялту.
Авинов огорчился.
— Что? — фыркнул Тимановский. — Надеялись штурмовать Севастополь? Уверяю вас, капитан, всем достанется! Там и большевики, и немцы, и малороссы, и татары… И все против нас!
Постепенно палубы «Кронштадта» заполнились. Не задерживая очередь, транспорт отчалил, медленно покидая бухту.
К концу дня караван судов под конвоем боевых кораблей лёг на курс.
Зелёный, вогнутый отвес Ай-Петри походил на застывший водопад, разбившийся у подножия в белую, крупчатую пену домишек. Ялта.
Издали город чудился вымершим — ни малого движения, ни звука громкого. Тускло отблескивали немногие уцелевшие стёкла гостиниц «Россия» и «Франция», прозрачно зеленели раскидистые платаны.
«Кронштадт» плавно вошёл в Ялтинскую бухту. Опережая транспорт, взрезал воду острым носом эсминец из «новиков» — Авинов не разобрал его названия. Но город ничем не ответил на вторжение.
Забегала палубная команда, готовясь к швартовке, а Кирилл по-прежнему был напряжён, не доверяя тишине, уж слишком зловеща она была.
Высадка прошла организованно, на двенадцать баллов, [183]как оценил кадет Данилка.
С моря подошли «Екатеринодар» и «Св. Николай». Места для причаливания хватало — бухта была пуста, у пирсов в гордом одиночестве качалась яхта «Лукулл», а на рейде болтался прогулочный пароходик «Анапа». У него был сильный дифферент на нос — волны захлёстывали на палубу.
— Не нравится мне это, — проговорил генерал Марков. — Ох, не нравится… Вперёд!
Сергей Леонидович хоть и стал командующим армией, а ходил всё в той же жёлтой куртке, с той же нагайкой в руках. Разве что к портрету генерала стоило добавить чётки — игумен одного из монастырей одарил ими всех командиров Отдельной Кавказской. Достались чётки и Авинову — это был дополнительный штрих к той мрачной романтике, что незримым ореолом окружала марковцев. Чёрное знамя с белым крестом… Чёрная форма с белыми просветами… Марковцы будто особо оговаривали временность своего служения Отчизне, ибо были бренны и хаживали на грани с Вечностью.
Авинов вышел к набережной — сразу за кованой решёткой смердела убитая лошадь, запряжённая в плетёную коляску-«корзинку». А дальше… А дальше под ветром качались десятки, сотни повешенных. Людей вешали на фонарях и на столбах, на деревьях, на балконах, даже на памятниках.
— Порезвились большевички, — процедил Тимановский.
— Вперёд! — глухо скомандовал Марков.
Здание Ялтинского Совета несло на себе следы спешного бегства, похожего на погром, — по улице шелестели листы бумаги с резолюциями и без, под распахнутыми или выбитыми окнами валялись ломаные стулья, на ступенях покоились битые «Ундервуды» и «Ремингтоны». И тишина…
— Да что ж они, — растерялся унтер-офицер Селезнёв, — всех в расход пустили? Весь город?!
Тут, словно переча ему, скрипнула дверь напротив. В щель опасливо выглянула голова в пенсне, с венчиком седых волос вокруг блестевшей лысины.
— А вы кто? — проблеял слабый старческий голос.
— Белая гвардия, — гордо ответил унтер Селезнёв.
Старик отворил дверь чуток пошире, высунулся наполовину, оглядел боязливо улицу — и страх на его лице уступил робкой улыбке.
— И вправду! — заохал он.
— А где все? — нетерпеливо спросил Марков.
Старик равнодушно пожал плечами.
— Кто спрятался, как я, кто убежал в горы… А остальные — вона, качаются…
Лязгнула низкая дверь подвала, за нею показалась голова женщины с растрёпанными волосами. Сбоку вытянул ребёнок — лицо его было очень серьёзным, он смотрел на «дядей с ружьями» пытливо и с опаской дворовой собачки, словно спрашивал глазами: а ты меня не ударишь?
  
— Вперёд… — буркнул командующий армией. На хмуром лице его прорезались желваки — видимо, жалел командир, что поздно прибыл, не встретил палачей, одни только жертвы обнаружил. А трупов лежало — тысячи. Мужчины, женщины, старые, молодые, расстрелянные из пулемётов, зарубленные шашками. [184]