Корниловец

Громадные кустистые разрывы тяжко колыхали горы, выблескивая огнём, закидывая дымом, пуская громовое эхо меж двух хребтов — будто воздух кругом обваливался.
В пыли, в дыму тени коней сучили ногами, корчились тени людей. Кавалерия, утратив всякие понятия о целях и смысле боя, носилась по каменистой равнине, шарахаясь в стороны, сшибаясь, падая грудами. Задние лавы давили передние, а бомбы падали и падали.
  
В грохот сражения вплёл свою ноту и пулемёт Дердеш-мергена, а потом на какое-то малое мгновение раскаты взрывов сменились иными — бомбовозы степенно улетели, начался артобстрел.
Пока авангард османов дрался с авангардом «урусов», генерал Марков подвёз батареи орудий, взяв нападающих под перекрёстный огонь. Полевые гаубицы били залпами, сея смерть и разрушение. Казалось, вся Эрзерумская долина дыбилась, выворачивалась наизнанку, извергалась пылью и курилась дымами, а в этом аду гибли души османов.
Артподготовка внезапно попритихла, и Кирилл, оглушённый, едва расслышал отчаянные вопли османов:
— Аман, урус! Ама-ан, уру-ус! Ама-а-ан!
— Спасения просят! — перевёл Саид. — Будет им спасение!
На подводах, рысью кавказцы с марковцами погнались за разгромленной конницей. Качаясь и переваливаясь, проехала вереница броневиков, бережливо паля из «максимов» и «гочкисов».
Турки и курды в белых штанах побежали, и со скалы Авинову было хорошо видно, как конные сотни ровно на закате ясного дня лавой, стремительным аллюром казачьих коней атаковали отступавших аскеров. Османы останавливались, бросали винтовки, задирали руки вверх.
Дердеш-мерген схватил верный «манлихер», прицелился и выстрелил. Кирилл рассмотрел, как древко красного турецкого знамени изломилось, и стяг слетел под копыта коней, втоптавших в пыль и снег белый полумесяц со звездой.
— «Магомета ты потрёс…» [149]— пробормотал Авинов и пощупал здоровенную гулю под кубанкой.
 Глава 18 
 «АРМЯНСКАЯ МОСКВА» 
  
В ночь на тринадцатое января задули ветра, принося с собою тучи. Страшный холод сковал горы, а потом пошёл снег. Выпало его много, все перевалы засыпало. Мороз крепчал, снова поднялся ветер, началась метель. Три дня подряд буря безобразничала по долинам и по взгорьям, пока не стихла. Проглянуло солнце, но теплей не стало — зима просто напомнила людям, кто в горах хозяин. Но людей разве переспоришь…
…Авинов вместе со всеми расчищал двор цитадели от снега, когда прибежал Саид, сообщив «сердару», что того Марков ждёт. Кирилл молча передал лопату Батыру и скорым шагом отправился в штаб.
Сергей Леонидович был как всегда — «сплошной порыв без перерыва». Авинов откозырял и доложил:
— Имею честь явиться, ваше превосходительство!
— Здравия желаю, капитан! — весело приветствовал его генерал. — Отдохнули? Пора вас загрузить! Берите полусотню своих и отправляйтесь в Ван. Там нынче толкутся добровольцы из Армянского корпуса. Будете как бы моим чрезвычайным и полномочным послом!
Растолковав Кириллу, что от него требуется, Марков выпроводил штабс-капитана, торопя с отъездом.
— Осмелюсь спросить, ваше превосходительство, — опомнился Авинов уже на пороге, — а как же я с ними столкуюсь? По-армянски я ни в зуб ногой…
— А на что ваша Мата-Хари? [150]— лукаво усмехнулся генерал.
— Так точно! — выдавил Кирилл, краснея, как рак в кипятке.
Ровно через полчаса четыре «Бенца» покинули Эрзерум, двигаясь в сторону Вана. Ориорд Нвард сидела в кабине рядом с Кириллом, сияла и пленяла.
Озеро Ван показалось неожиданно, вдруг открывая рябящий простор и ненамного раздвигая горы. Именно что ненамного — с юга вставали твердыни Восточного Тавра, восток перекрывался Курдскими горами, на северо-востоке поднимался хребет Аладаглар, а запад и северо-запад отмечены были снежными конусами потухших вулканов, давным-давно отбушевавших.
Озеро было велико, оно уходило за горизонт, но вся эта прорва воды для питья не годилась — сода и соль растворялись в ней в превеликом количестве. Зато щелочная влага хорошо отмывала грязь.
Люди издревле селились в этих местах, но не потому что имели склонность к стирке, — близость громадного озера смягчала суровый климат высокогорья, и на окрестных полях росло всё, а сады плодоносили со щедростью поистине южной.
Армянские генералы и командиры-хмбапеты должны были собраться в маленьком селении, что затерялось между горами и скалистым берегом озера. Селение чудом не спалили турки, а жители его вовремя спрятались в пещерах-саманниках. С приходом русских жизнь стала налаживаться, но тревога не покидала селян. А вдруг да уйдут храбрецы из Руссетской земли? [151]Кто тогда защитит их жён и детей? Кто не позволит сжечь дома, угнать скот, вытоптать посевы?
Кирилла Армения не впечатлила — поля здешние тянулись на десятки вёрст однообразным желтовато-серым грязным ковром — ни деревца, ни кустика. Селение терялось на этом унылом ландшафте, отмеченное теми же красками. Называлось оно Гюнеш, что переводилось как «Солнечная сторона». Это была россыпь глинобитных домов с плоскими крышами, на которых хорошо спалось в теплые летние ночи. Авинов даже головою покачал — нет, в пределы Гюнеша стоило не на «Бенце» въезжать, а верхом на коне. Сама Азия жила и дышала в Гюнеше — дремотная, грязная, покорная судьбе, не знающая и не терпящая перемен. Из века в век здесь качали детей в деревянных колыбельках, зажигали по темноте коптилки, поднимаясь с солнцем и ложась спать в сумерки. День за днём, год за годом, век за веком местные горбатились в садах и на полях, давили ногами виноград в давильнях, пасли овец. Здесь обитали жилистые работяги, мудрые старцы и скромные девушки в серебряных монистах, с гребнями и с длинными-предлинными косами, в концы которых были вплетены бусы. Позванивая серебряными пуговицами, девицы носили в кувшинах молодое вино-маджар из погребов, матери доставали из кладовых белый лаваш, масло и сыр, а отцы семейств восседали на кровлях, внимая Вечности, запечатлённой на божественных высотах Арарата…
«Бенцы» своим рычанием и воем разрушили романтический флёр. Откуда ни возьмись, появилась закутанная в тёплое тряпьё малышня, вопившая: «Автанабил! Автанабил!» — а под колёса кинулся громадный чёрный пёс, лаявший басом.
Нвард громко крикнула ему из окна: «Гей, Богар, гей!» — и пёс завизжал от радости, чуть не сбив девушку, когда та покинула кабину. Вышел и Авинов — чёрный Богар подчёркнуто его не замечал.
У дома напротив сидел старик, ловко скобливший волос с воловьей шкуры и что-то рассказывавший рассевшимся вкруг него сельчанам. Все были одеты одинаково — в постолы из бычьей шкуры, больше всего напоминавшие кожаные лапти, в архалуки [152]да папахи. Селяне, словно вторя Богару, старательно не замечали прибывших, хотя выражение застарелого страха явственно читалось на их напряжённых лицах.
— Здравствуй, Оган-апер! [153]— звонко воскликнула Нвард, и лица селян начали разглаживаться: кажись, пронесло…
— Ах, да это же Нвард-ахчи! [154]— запричитал старик, отбрасывая волосину. — Вай, какая радость!
Асатурова представила старому Огану Авинова-хмбапета, и все с уважением поглядели на Кирилла — большой человек, однако, хоть и молод. Старый Оган Шугунц всех зазвал в свой небогатый, но тёплый дом, застеленный коврами. Посреди обширной комнаты находился курси, что-то вроде тахты с короткими ножками, покрытой карпетом — ковром без ворса, но с бахромой по краям. Прямо над курси в потолке зиял ердик — наполовину дымогон, наполовину окно.
  
Оган-апер занял хозяйское место на курси, а остальные расселись на подушках — их принесла моложавая женщина в длинном красном платье, видимо, супруга Шугунца.
Натягивая на глаза головной платок, она подбросила сухого кизяка в очаг, топившийся у самого входа. Нагнувшись, женщина стала дуть на дымящийся кизяк, поставила на очаг треножник, достала почерневший от дыма чайник, подала гостям свежий лаваш, сыр и мацони, Кириллу напомнивший простоквашу.