Корниловец

После обеда до половины второго полагался отдых, после чего с мостика донеслось:
— Команде чай пить!
А ровно в два часа с гидроплана доложили, что слева по курсу терпит бедствие турецкий пароход, торпедированный немецкой подлодкой.
Командир линкора сперва даже не поверил донесению пилота. Вернее, поверил не до конца. Да, пароход тонул, но при чём тут «немаки»? Они-то с турками друзья и братья по оружию, восемьсот офицеров кайзеровской армии служили в османской армии, занимая высокие командные посты, а генерал Леман фон Сандерс был произведён султаном-калифом в муширы — маршалы Турции, и назначен генерал-инспектором всех вооружённых сил. И как же немецкая подлодка могла потопить турецкое судно? По ошибке? Надо проверить…
  
Авинов, сгорая от любопытства, подобрался поближе к мостику и навострил уши.
— Осторожно клади руля, — послышался ворчливый голос каперанга Сергеева.
— Есть осторожно клади руля, — браво ответил рулевой.
— Доверни ещё на пять градусов…
— Есть довернуть…
Как назло, над морем повис туман. Не слишком густой, он всё же скрывал даль, размывая видимый мир. Командир корабля вышел на крыло мостика, размял папироску, закурил, щуря глаза и втягивая щёки. Солнце едва проглядывало сквозь мешанину туч, и бурые тени от дымных шлейфов бежали по огромной палубе, по угловатым орудийным башням.
— Вахтенный офицер, — резко сказал Сергеев, — цукните [123]там вперёдсмотрящему, чтоб не дремал.
Вахтенный тут же гаркнул:
— На баке!
— Есть на баке, ваше благородие! — глухо донеслось с носовой палубы.
— Не зевать! Зорко смотреть вперёд!
— Стараюсь, ваше благородие… Ох… На правом крамболе [124]перископ!
— Приготовиться к минным атакам! — всполошились на мостике.
Первыми на субмарину напали два гидро — аппараты покружили над нею, стрелки дёрнули за тросики, освобождавшие зажимы под крыльями, и четыре бомбы ухнули вниз, с громом поднимая столбы белой воды. Вторыми вступили в бой артиллеристы линкора — два шестидюймовых орудия открыли огонь, обстреливая субмарину ныряющими снарядами. [125]
Пятый или шестой выстрел накрыл лодку-злодейку — по воде расплылось обширное масляное пятно, вскипели пузыри, начали всплывать обломки.
— Прекратить огонь! — скомандовал Сергеев, мелко крестясь.
Грохот выстрелов и взрывов стих, и тут же зыбкую тишину прорезали крики о помощи. Их перекрыл слабый гудок и стих — видать, пар кончился.
Авинов всё вглядывался в туман, не видя, а скорей угадывая смутные тени. Неожиданный шквал сменил долгое безветрие, буквально сдувая белесую пелену — как будто театральный занавес отдёрнули. Если жизнь — театр, то на его сцене разыгрывалась одна из множества человеческих трагедий — кораблекрушение.
Не слишком большой пароход, чёрный, со ржавыми потёками на бортах, медленно погружался в воду. Вся носовая часть его уже ушла на глубину, волны заплёскивали на белую надстройку с высокой чёрной трубой. Корма судна с надписью «Йилдиз Деде» медленно поднималась над водою, по красному днищу, полосатому из-за скользких бурых водорослей, стекали ручьи, а на юте [126]судьба ставила спектакль «Спасайся, кто может!».
Могли не многие. Одна из шлюпок плавала рядом с пароходом, перевернувшись вверх дном, другая висела перекошенной — захлестнулись фалы на талях, — а за место в третьей сражалась полусотня добрых молодцев. Они плавали вокруг лодки, лезли в неё, отбивались друг от друга, цеплялись за тех, кто уже забрался на борт, а те били каблуками по пальцам, по головам, яростно крича, ругаясь или призывая Аллаха. Женщин среди них не было — слабый пол визжал и выл, не покидая парохода. Какая-то бабуся, замотанная с ног до головы в чёрное, ухватилась одной рукой за леер, а другой истово отмахивала крестное знамение, возведя очи горе. Её соседка, бледная, как подступающая смерть, молилась про себя, покачиваясь, закрыв глаза, — одни губы шевелились.
Мощный гудок линкора грянул как гром с небес — и тишина. Усачи с бородачами молча уставились на огромный корабль, возникший ниоткуда. Смолкли и женщины, но ненадолго — там вскрик, там стон, и все снова заголосили, теперь уже моля Аллаха уберечь от мести зловредных русских.
Между тем зловредные русские спускали правый трап и кричали с бортов, чтобы утопающие залезали поживее.
— Ну, чего ты на меня таращишься? — орал Лукьян Елманов. — Лезь давай!
— Вам что, особое приглашение нужно?
— Одно слово — турки!
Саид Батыр перевесился через борт, очень доходчиво растолковав терпящим бедствие, что им надо делать и с какой скоростью. Это помогло — пассажиры и команда «Йилдиз Деде» попрыгали в воду и поплыли к спасительному трапу. Пару старушек уважительно свели под руки по кренящейся палубе, а одна девушка, в коротком, дешёвом пальто, из-под которого выглядывало длинное и дорогое платье, сиганула прямо с кормы.
Авинов огляделся в поисках каната, но тут парочка матросов сбросила за борт верёвочный штормтрап, и девушка вцепилась в плетёные перекладины, стала подниматься ловко и быстро, словно всю жизнь лазала по вантам.
Кирилл помог ей перелезть на палубу, и молодая особа одарила его признательным взглядом. И это было всё, что довелось увидеть штабс-капитану, — огромные чёрные глаза, точёный носик, разлёт соболиных бровок. Платок скрывал половину девичьего лица, хотя в том, что оно прекрасно, Авинов не сомневался.
— Благодарю вас, — сказала красавица на чистом русском языке и отошла, нетвёрдо ступая по палубе. Вода лилась с неё, но девушка будто и не замечала таких пустяков.
Между тем турки прибывали — и кричали уже от радости. А несчастливый «Йилдиз Деде» словно только этого и дожидался — задрав корму вертикально, он стал быстро опускаться в пучину, содрогаясь и пуская фонтаны воды из вышибленных иллюминаторов. И вот закрутилась, забурлила воронка, сплетая белопенную спираль. Был пароход — и нету.
«Осмотреться» вылетели все гидро, какие были, скользнул вперёд и быстрый «Гаджибей», но горизонты были чисты, а глубины пусты. И караван двинулся прежним курсом.
В половине шестого по кораблю разнеслась команда:
— Окончить все работы! На палубах прибраться!
А ещё тридцатью минутами позже засвистали дудки, призывая к водочке и ужину. Разносолов не давали, ели кашу с тушёнкой. Вынув трубку изо рта, Тимановский продекламировал:
— «Стада в хлевах, свободны мы до утренней зари!»
Небо на западе побагровело, красное солнце, ясно видимое между тучами и морем, нижним краешком касалось волн. Вахтенный начальник, лейтенант Чутчев, торжественно провозгласил:
— Караул, горнисты и барабанщики наверх! Команда наверх повахтенно во фронт! Дать звонок в кают-компанию!
Начинался ежевечерний церемониал спускания флага.
— Конфуций учил, — негромко проговорил Тимановский, — что лучше умирать с голоду, но ритуал соблюдать.
— В чём-то он прав, — задумчиво сказал Марков, теребя ус.
Караул — десяток матросов с винтовками, горнисты и барабанщики выстроились на левых шканцах, офицеры на правых, команда на шкафуте повахтенно. [127]
Появился каперанг Сергеев, и Чутчев гаркнул:
— Сми-ирно!
Тут же, продолжая ритуал, распорядился караульный начальник:
— Слушай! На-кра-а-ул!
Матросы заученным движением вскинули винтовки, держа их перед собою, пока Сергеев не скомандовал им «к ноге». И вот вахтенный начальник отдал «главную» команду:
— На флаг!
Солнце село, и тут же, вторя движению светила, Чутчев распорядился:
  
— Сми-ирно! Флаг спустить!
Белый кормовой флаг с синим Андреевским крестом медленно пополз по гафелю вниз. Горнисты и барабанщики заиграли «на молитву», и Чутчев, словно стараясь доходчивей донести распоряжение, громко сказал:
— На молитву! Фуражки долой!
Барабанщик, кудрявый и смешной Фрол Курицын, с выражением прочёл «Отче наш».