Корниловец

— Я вам покажу! — погрозил им плетью генерал. — Пехота, а «справа по три»!
И тут же в вышине разорвалось шрапнельное облачко, а следом другое, третье… Затрещали винтовочные выстрелы, застучал пулемёт.
— Большевики окопались! — послышался энергичный возглас.
— Выкопаем! — отозвался офицер в экзотическом треухе.
— И закопаем! — добавил кто-то.
— В цепь! — разнеслась команда.
  
Марковцы растянулись в цепи, готовясь ударить в лоб и занять мост.
— Не забегать! — покрикивал Тимановский. — Ровнее, господа! Цепь, вперёд!
Правее дороги проскакал полковник Неженцев, верхом на мышиного цвета кобыле. За ним ровно наступали корниловцы. Партизанский полк заходил слева от дороги.
— Друзья, в атаку! — прокричал Марков, задирая вверх руку с «наганом». — Вперёд! Обуться в бою!
Рота Тимановского двинулась к главному мосту. По обе стороны от него чернели свежевырытые окопы, на пригорке хоронилось пулемётное гнездо. Огонь вёлся вялый, словно через силу.
Кирилл вместе с офицерами из взводов штабс-капитана Згривца и поручика Кромма ринулся прямиком через реку.
Средний Егорлык в ширину раскинулся метров на двадцать всего, воды там было по пояс, но вот ноги уходили в ил выше колена, страшно увязая в липкой холодной грязи. Под перекрёстным огнём люди едва передвигались, порываясь плыть. И вот они, спасительные камыши!
Шёпотом матерясь, Авинов одним из первых добежал до окопов. Перепрыгнув через невысокий бруствер, он оказался лицом к лицу с молодыми казаками, оравшими вразнобой:
— Щоб вам повылазило!
— Га-а, бисова душа!
— За р-рабочих!
Лица у них были испуганные, но в штыковую атаку молодцы всё же бросились — и нарвались на длинную очередь из винтовки. А вон ещё двое. Кирилл вскинул винтовку, нажал на курок… Сухой щелчок. Осечка?! Ещё! Щелчок. Патроны кончились!
— А, ч-чёрт…
За спиной у Кирилла захлопали выстрелы из «нагана», и оборонявшиеся дружно побежали к станице. Впереди всех мчался пулемётчик.
Вдруг, откуда ни возьмись, явился красный командир верхом на коне.
— Товарищи! — завопил он, потрясая «маузером». — На соборную гору! Кадеты штурмуют мост!
Бойцы поручика Кромма выстрелили залпом, снося красного с седла.
— По отступающим — двенадцать!
«Красные» бежали, как куры перед автомобилем.
Артифексов, отпуская весёлые матерки, упал на колени возле «максима» и развернул пулемёт. Тот ритмично застучал, пережёвывая ленту с патронами и злобно выплевывая косточки-пули.
Белогвардеец с аршинными усами сиганул в соседний окоп и столкнулся с раненым красноармейцем.
— Бачь, та це ж ты, Опанас! — завопил он. — Ах ты, мать твою, байстрюк скаженный!
— Це ты, Охрим?! — вылупился «красный». — Та що ж ты, мать твою в душу, утроба поганая, усю задныцю мени расковыряв? Що я тоби сдався, чи казенный, чи шо?
— Шо ж ты тут робишь, лахудра вонюча?! Спизнався с проклятущими балшевиками, бандит голопузый?
— Куркуль поганый!
Охрим выстрелил в упор, раскалывая Опанасу голову и выплескивая мозговую жижу.
Показался Марков — и удивился.
— А вы откуда взялись?
— А мы через реку, ваше превосходительство! — ответил Авинов.
Завидя, как белогвардейцы погоняют сдавшихся в плен, генерал резко скомандовал:
— Пленными не заниматься! Ни минуты задержки! Вперёд!
С лихим посвистом, вертя над головою сверкающие сабли, в станицу ворвалась конница генерала Эрдели. Отовсюду доносились одиночные выстрелы, ржали кони, кричали люди, но это уже не был шум битвы — добровольцы добивали противника.
Кирилл, не выпуская винтовки из рук, вышел на широкую улицу. Селян — ни одного, только убитые лежали на дороге, раскинув руки и ноги в унавоженном снегу. Разнёсся зов Неженцева:
— Желающие на расправу!
Улица заполнилась подошедшими корниловцами и конниками Каледина. Авинов пробрался за хаты и замер. Вот они, пленные, — без шапок, без поясов. Головы поникли, руки опущены. Стоят, прощаются с жизнью.
— Встава-ай, проклятьем заклеймённый… — взвился чей-то фальцет и оборвался.
— За что же, братцы? — сказал, задыхаясь, молодой красноармеец. — За что же? Братцы, у меня мать-старуха, пожалейте!
Шагах в десяти от пленных большевиков выстроилась расстрельная команда. Щёлкнули затворы, взлетели винтовки.
— Пли!
Половина стоявших упала, двое бросились бежать, а один рухнул на колени, вереща:
— Я раненый! Раненый!
Грохнул выстрел, и голос оборвался. «Сорокинец» покачался, стоя на коленях, и рухнул, изворачиваясь, на бок.
Пленные австрийцы, которых согнали «до кучи», закричали хором:
— Пан! Пан! Не стрелял! Мы работал здесь!
— Не трогайте их, господа, — устало проговорил Неженцев, — это работники.
Проскакал генерал Марков, приметный в своей огромной белой папахе, в сопровождении двух конных адъютантов. Следом показалась группа всадников с развёрнутым трёхцветным флагом — Корнилов!
Генералу навстречу вышла вся станичная старшина во главе с атаманом, красным от стыда, но державшимся с достоинством принца в изгнании.
— Ты уж не серчай, — обратился он к Верховному, — это всё бальшавики. Корнилов, говорят, с киргизами да буржуями. Ну, молодёжь и смутили. Всех наблизовали, выгнали окопы рыть, винтовки пораздали… [80]
Лавр Георгиевич кивнул понятливо, не стал ещё пуще срамить станичников.
— Старики! — сказал он. — Вы — казаки и я, генерал Корнилов, казак. Провинившихся судите сами. Даю вам на то полное право. Как скажете — так и будет.
И старики отправились в станичное правление — пороть нагайками «молодёжь», изменившую присяге…
Авинов развернулся и поплёлся обратно. Со всеми вместе выбрался на главную площадь, поглядел, как джигитовал текинец, как покачивались под ветерком повешенные комиссары — в одном исподнем, свернув шеи, перекосив худые плечи, опустив носки разутых ног. Подумал, не зайти ли ему в лавку, да и пошёл искать свободную хату. Желающих-то много, а сельцо не резиновое, на всех не хватит. Можно, конечно, и в амбаре переночевать, так ведь ноябрь на дворе…
Полон трезвых и практичных мыслей, Кирилл ступал следом за разбредавшимися марковцами. Марковцы переговаривались:
— Ну, переход сегодня!
— Когда гранатами вокруг кроет — не почувствуешь, а вот приди в станицу…
— Эгей, Доманевский! Узнай, ради бога, кто ранен и куда!
— Кто, спроси кто!
— Вострецова подстрелили! Легко!
— Эй, мы назначены сюда, это наш район! Здесь марковцы, а не алексеевцы!
Добровольцы заспорили, не поделив хаты, а к Авинову приблизился Артифексов. Кирилл его сразу даже не узнал — голову Григория покрывала чёрная кубанка.
— Есть тут одно местечко! — сообщил Артифексов с таинственным видом. — На чердаке, правда, но тепло.
— Лишь бы тепло, — обрадовался Кирилл, — и чтобы ноги можно было вытянуть!
— Вытянешь, — пообещал Григорий, загадочно улыбаясь.
Он провёл Авинова хитрым ходом между ракитовых плетней, огораживавших сады, и открыл узкую калитку. За нею располагался дворик, маленький и чистенький, в глубине которого почти скрытая могучими яблонями стояла приземистая беленая хатка.
— Прошу! — сказал Артифексов.
Кирилл толкнул скрипучую дверь и вошёл, пригибаясь под низкой притолокой. В то же мгновение Григорий вырвал у него винтовку и дал хорошего пинка. Брякнул засов.
Авинов сделал два шага, пытаясь удержать равновесие, но у него не получилось — Кирилл упал на земляной пол. Он тут же вскочил, отпрянул к стене, залепленной цветными картинками и фотографиями солдат.
В комнате находилось трое человек в бушлатах и папахах. Трое рук крепко сжимали «маузеры». Три ствола были направлены Кириллу в лицо. Потом и Артифексов передёрнул затвор авиновской винтовки.
  
— С революционным приветом, товарищ Авинов! — глумливо усмехнулся один из тройки, высокий, широкоплечий мужик, и лишь теперь Кирилл узнал его — это был Захаров, солдат-кексгольмец. Сбритая борода сильно изменила его лицо, но взгляд остался прежним — цепким, с прищуром, будто кексгольмец целился.