Корниловец

А-ами-инь…»
И теперь супруга Деникина осталась в Ростове, поселилась у армян под девичьей фамилией, как «беженка из Польши». И что думать Антону Ивановичу?.. «Ох, Асенька, — вздыхал он, прощаясь, — когда же капусту садить?..»
За Батайском одна только степь пролегла во все стороны — шуршала колючим бурьяном, стелилась белой камчатной скатертью — первый снег едва прикрыл траву, высохшую на корню.
  
Полки держали путь к станице Кагальницкой. [71]Длинной лентой, растянувшейся на километры, ехали подводы и грузовики, патронные двуколки и санитарные повозки. А вперемежку с ними шли войсковые колонны — кто в офицерских бекешах щеголял, кто в гражданских пальто, кто в невообразимых крестьянских кожухах. В солдатских шинелях, в папахах, с медицинскими сумками за плечами шагали сёстры милосердия. А надо всеми ими, будто прикрывая, полоскался российский триколор.
«„Белый крест“… — размышлял Авинов. — Вот именно… И к чему кавычки? Мы сами выбрали свой путь, свой крест… Белый крест».
— Корнилов идёт! Корнилов! — послышалось сзади.
— Полк, смирно! — разнеслась команда Маркова. — Равнение направо!
Показался Верховный — в чёрном с серой опушкой нагольном полушубке, в солдатской папахе и в солдатских же сапогах. Следом поспешал адъютант — поручик Долинский, большеглазый и чернобровый, в офицерской шинели и лихо смятой фуражке.
— Здравствуйте, молодцы-марковцы! — прокричал Корнилов резким басом.
— Здравия желаем, ваше высокопревосходительство! — грянули «молодцы».
Генерал Алексеев сначала тоже бодро шёл в голове колонны, опираясь на палку, но возраст и больные почки давали себя знать — Михаилу Васильевичу стало плохо. Шапрон дю Ларрэ был настойчив.
— Ваше высокопревосходительство, — заговорил он просительным голосом, — прошу от имени Лавра Георгиевича отдать мне ваш карабин и сесть на подводу! Будьте любезны, не упорствуйте.
— Спасибо за заботу, Алексей, — вздохнул генерал. — Придётся выполнить приказание. Мне действительно сегодня дурственно…
Кряхтя, Михаил Васильевич пересел на повозку. Адъютант заботливо подсунул охапку сена. Генерал прилёг рядом с чемоданом, в котором хранилась вся армейская казна. Небогато, мягко говоря.
Деникин, шагавший рядом, подбодрил товарища:
— Михаил Васильевич, крепитесь, дорогой. Скоро пойдут кубанские станицы, там вы отдохнёте, подлечитесь немного…
А добровольцы затянули «Молитву офицера»:
На родину нашу нам нету дороги,
Народ наш на нас же, на нас же восстал.
Для нас он воздвиг погребальные дроги
И грязью нас всех закидал…
Станица Кагальницкая встретила белых настороженно — местные опасались реквизиций и откровенного грабежа. Казаки сновали по улицам, конные и пешие, точно мураши в развороченном муравейнике.
— Мы не «красные», — внушал добровольцам Корнилов, — мы должны не брать без спросу, а покупать, не селиться в чужом дому, а просить крова. Люди должны воспринимать добровольцев как порядочных людей…
— Условия неравные, Лавр Георгиевич, — пробурчал Деникин. — Завтра придут большевики и возьмут всё — им отдадут даже последнее беспрекословно, с проклятиями в душе и с униженными поклонами!
— Вы правы, — вздохнул Верховный, — и всё же казачество если не теперь, то в скором будущем станет опорой Белого движения!
— Дай-то Бог…
Когда добровольцы покидали станицу, все казаки высыпали на улицу — почтенные, хорошо одетые, окруженные часто двумя-тремя сыновьями, здоровыми молодцами, недавно вернувшимися с фронта. Все они смеялись, говорили что-то между собой, указывая на «белых».
Проходя мимо одной такой особенно многочисленной семейки, Авинов не выдержал и громко сказал:
— Ну что ж, станичники, не хотите нам помогать — готовьте пироги и хлеб-соль большевикам и немцам. Скоро будут к вам дорогие гости!
— На всех хватит, — ответил Кириллу при общем смехе семьи глава её, пожилой бородатый казак.
За околицей армия построилась полками и батареями. Конные спешились. Труба пропела: «На молитву!»
Единым множественным движением добровольцы сняли фуражки и папахи. Могучее эхо вознесло над стройными рядами:
— Отче наш, иже еси на небеси…
Неожиданно из степи вынесся казак на сивом мерине. Осадил скакуна и закричал:
— Большевики наступают! Уже цепи показались! С юга!
И завертелось всё, закрутилось. Корниловцы и полк Маркова выдвинулись в степь, рассыпаясь в цепи.
Кирилл в волнении сжимал винтовку — трудно было стрелять не по «немакам», а по своим, русским. Хотя какие ему большевики свои? «Красные» — те же оборотни. Жили-были, землицу пахали, детей растили, всё у них было, как у людей, а грянула революция — и их всех заколдовала будто, заклятие наложила, превратила в упырей и вурдалаков! Авинов кривовато усмехнулся: а «белые», выходит, добрые волшебники, идут злые чары снимать — с волшебными пал… винтовками наперевес! Кирилл оглянулся: никто не видел его глупой ухмылки?
Слева от него шёл широким шагом полковник Тимановский, «Железный Степаныч», — основательный, неторопливый, опирающийся на палку после старого ранения позвоночника, с неизменной трубкой в углу рта. Справа выступал полковник Кутепов — кряжистый, сухой, крепкий, с откинутой на затылок фуражкой, подтянутый, короткими, отрывистыми фразами отдававший приказания — он вёл третью роту.
— Вон они! — спокойно замечает Тимановский, вынимая трубку изо рта.
С юга, хорошо заметная на белом снежку, ползла чёрная полоска — «красные» наступали. Слева и справа от большевистских цепей колыхалась кавалерия — отдельные конники выглядели издали как крошечные игрушки из олова, сливаясь в тёмную массу.
— Это бойцы Сорокина! — возбуждённо сказал марковец в красивой бекеше, в выходных сапогах, но с неприкрытой головой. — Ивана Лукича, фельдшера бывшего! [72]
Глухо бабахнул выстрел из пушки, зашуршала первая шрапнель: «Ссссык… Ссссык…» Высоко-высоко в небе вспыхнуло красивое белое облачко.
— Перелёт! Дают красные «журавлей»! [73]
Опять грохнуло. Приближаясь, засвистел снаряд. Рвануло впереди, задымилась, запарила чёрная воронка на снегу. И пошло-поехало. Звонко рвались шрапнели, пушась клубами белого дыма. Рыли мёрзлую землю артиллерийские гранаты.
Но вот и белогвардейские батареи заговорили в полный голос — снаряды уходили на юг, с клокотанием сверля воздух.
— Недолёт…
— Прямо по цепям!
— Скачут, сволочи…
— Смотрите, смотрите, товарищи митингуют!
Кирилл пригляделся — в самом деле, большевистские цепи смешались, столпились. Первая цепь залегла, красная конница ринулась вперёд, но нарвалась на пулемётный огонь броневиков — и распалась, вскачь понеслась обратно.
— Рота! — рявкнул Тимановский. — Пли! Залпами по разъездам!
Авинов выстрелил. Не удержавшись на скользком склоне, скатился в овраг, заросший кустарником, и выбрался окарачь на другую сторону.
Там, присев на одно колено, стрелял кадет 3-го Донского корпуса Володя Ажинов.
— Ложись, баклажка! [74]— крикнул ему Кирилл. — Ты слишком крупная цель!
— Кадет перед хамами не ляжет! — гордо ответил Ажинов.
Перебегая под защиту бугра, проросшего пучками сухой травы, Володя вдруг резко выпрямился, закидывая руки, роняя винтовку, и упал навзничь. Убит.
— Подравнивайся! — орал Тимановский. — Держи дистанцию!
Винтовки стреляли пачками, [75]ухала артиллерия, свистели и рвались снаряды, захлёбываясь, строчили пулемёты — всё смешалось в монотонный, прерывистый гул. Он перекатывался над полем боя, как невиданная зимняя гроза, вот только осадки были тяжелы. Не легкомысленное «кап-кап» слышалось Авинову, а злое «пиу-у… пиу-у…» — это зудели пули, тыкаясь то в хладный снег, то в живую плоть.