Корниловец

Тут из строя вышел полковник Борисов, назначенный командовать ротой.
— Ваше превосходительство, — сказал он церемонно, — я считаю для себя невозможным с должности командира полка возвращаться в роту.
Марков ответил ему без единой минуты промедления:
— Полковник! Вы мне не нужны. Назар Борисович, — обратился он к подполковнику Плохинскому, — примите роту!
Снова осмотрев строй, генерал нахмурился.
  
— Вижу, что у многих нет погон, — заметил он неодобрительно. — Чтобы завтра же надели! Сделайте их хотя бы из юбок ваших хозяек. А пока слушайте приказ: в поход! На Ростов!
Выступили ровно в полночь. Полк погрузили в роскошные вагоны 1-го класса и теплушки, орудия разместили на открытых платформах. Впереди эшелона двигался бронепоезд «Орёл», а ещё один, «блиндированный» и безымянный, отбитый текинцами под Песчаниками, прикрывал состав сзади. Полевую гаубицу с него сняли, и всю огневую мощь поезда составляли пулемёты. Их расчёты укрывались за штабелями шпал — вот и вся броня.
Кириллу повезло — он ехал на мягком плюшевом диване, деля купе с командиром роты и двумя юнкерами — смуглым, носатым армянином и бледнолицым курносым северянином-помором. Оба были ненамного старше его самого, но питали к поручику почтение — всё ж таки боевой офицер, корниловец!
— Амосов, — представился курносый, — Михаил.
— Арарат Генч-Оглуев, — отрекомендовался носатый и добавил, белозубо улыбаясь: — Я местный, нахичеванский!
На единую форму у марковцев денег не было, так что все они носили то, что имели, — серые шинели. Единственной связующей деталью для всех служили чёрные погоны, в цвет знамени полка. Оно находилось в соседнем купе — белый Андреевский крест на чёрном полотнище — и ехало в объятиях знаменосца, подъесаула Трехжонного.
Вооружены все были тоже чем попало — у кого родимые винтовки-трёхлинейки, у кого «манлихеры» или «мандрагоны». Больше всего было японских «арисак», а Кириллу досталось ручное ружьё-пулемёт [60]Фёдорова с рожком на двадцать пять патронов.
Покачиваясь на мягких подушках, Авинов вспоминал недавнюю поездку из Киева в Харьков. Тогда он тоже ехал в «пульмане», но было ему худо — погано и тревожно. Да что там — тревожно! Страшно было. А теперь всё как-то иначе — он едет со своими. В вагоне холодно — и тихо. Неразличимый говор доносился слабо. Иной раз звякали штыки сцепившихся винтовок. Мерно постукивали колёса. Амосов, откинувшийся к спинке слева, обтирал затвор полой шинели, клацал им негромко. Генч-Оглуев, сидевший напротив, склонился, держа «арисаку» меж колен, — дремал. А сам Авинов смотрел за окно в ночь, глазами провожая набегавшие и удалявшиеся фонари. Проехали Персиановку…
— Степаныч! — разнёсся резкий голос генерала, и задремавший Арарат резко выпрямился, перехватил винтовку покрепче.
Названный — полковник Тимановский, не вылезавший из серой шинели и не вынимавший трубку изо рта, — привстал и откликнулся:
— Здесь!
Вечером он сбрил свою бороду — и здорово «помолодел». Генерал прошёлся по проходу, шатаясь, похлопывая плетью по голенищу и насвистывая что-то легкомысленное. Отвлекшись на поручика Ларина и корнета Пржевальского, обрезавших полы длиннющих кавалерийских шинелей на четверть выше колен, Сергей Леонидович одобрительно покивал.
— Это верное решение, — сказал он, — хоть мешать не будут… — и тут же нахмурился: — А что у вас с сапогами?
Ларин, как раз снимавший шпоры, смутился видом рваных кирзачей.
— Виноват, ваше превосходительство! Каши просят!
— В первом же бою, — строго приказал Марков, — добыть цельные сапоги.
— Есть!
— Степаныч! — приблизился к Тимановскому генерал. — Твои пойдут первыми.
— Есть!
Поезд с медленным визгом остановился. Вокзал на станции Нахичевань [61]расплывался в предрассветных сумерках, подсвечивая сквозь пыльные окошки. Пыхтя паром, подкатился «блиндированный» состав.
— Выставить посты! — послышались отрывистые команды. — Орудия — скатывай!
Недавно сонная станция наполнилась сдержанным гомоном. Свистнул бронепаровоз — и ему тут же ответил другой, подходивший к Нахичевани со стороны Ростова, толкающий перед собой пулемётную площадку. На ней стояли два красноармейца. Разглядев, что станция занята «белыми», один из «красных» завопил:
— Золотопогонная сволочь уже здесь! Бей их и айда к нашим!
Кирилл, не думая, выхватил «маузер». Промах. Грянула злая очередь из «максима» с бронеплощадки «Орла» — и орущий захлебнулся собственной кровью. Второго снял Генч-Оглуев. Двое машинистов выпрыгнули из паровозной будки, заранее поднимая руки, — и резво поскакали по путям, так и не опуская конечностей, запачканных углём. Стрелять по ним не стали.
— Осмотреть вокзал! — скомандовал Тимановский.
Кирилл тут же сунул «маузер» в деревянную кобуру, сдёрнул с плеча винтовку.
— Михайло! Арарат! За мной!
Авинов толкнул высокие двери вокзала и переступил порог. Внутри было светло. В углу, на тюках и мешках, сидели мордатые тётки и завтракали — цокали варёные яйца. Не было заметно, что мешочницы испугались, — к выстрелам на вокзалах привыкли. Дезертиры, бывало, и на крышах поездов ехали, и начальников станций убивали, и вагоны ломали… Не дай бог, состав не подадут! Матерная брань тут же превращалась в звериный рёв: «Ему вставить штык в пузо — мигом сыщет вагоны!» — «Для буржуев есть поезда, а для нашего брата подожди?!» — «Айда к начальнику!» — «Айда!» И рвут начальника на части…
У кассы, собрав хмурых рабочих кругом, надрывался пьяный мужичок:
— Афицера, юнкаря — это самые буржуи, с кем они воюют? С нашим же братом бедным человеком! Но придёт время — с ними тоже расправятся, их тоже вешать будут! [62]
Завидев Авинова, мужичок изрядно перетрусил — видать, не рассчитывал на победу «белых». Кирилл уткнул дуло винтовки в податливый живот крикуна и ласково сказал:
— Начни с меня — я офицер. Вешай!
— Ш-што вы, ваше благородие, — подобострастно засюсюкал мужичок, — известно дело — спьяну чего не сболтнёшь…
Резко вжав дуло, так, что пьянчужка изогнулся вопросительным знаком, Авинов отвёл винтовку, с трудом подавив желание вмазать мужичку со всего размаху.
— Сзади! — каркнул Арарат.
Кирилл мгновенно развернулся — навстречу двум рабочим, бросившимся одновременно. Один — мускулистый, с длинными руками — зашёл слева, а другой, суетливо вытаскивавший «наган» из кармана, напал справа.
Удар прикладом достался мускулистому, в вооружённого Авинов выпустил короткую очередь из винтовки.
Пьяненький мигом осел — по стенке, по стенке, до самого полу, ещё трое рабочих метнулись к двери, а тётка-мешочница истошно завизжала. Её подруга и рада была бы повизжать с нею дуэтом, да не могла — во рту у неё торчало яйцо. И осталось ей только глазки пучить.
— Вы где были? — набросился Авинов на носатого с бледнолицым. — Почему не стреляли?
— Виноват, вашбродь! — вытянулся Михайло.
— За мной, — буркнул Кирилл, остывая, и выскочил следом за работягами на крыльцо.
Пролетарии, что было сил, улепётывали по привокзальной площади, а с обеих сторон вокзала марковцы выкатывали трёхдюймовые пушки.
Пьяненький мужичок, так и не разобравшись в политической обстановке, выскочил на крыльцо и заголосил:
— Буржуи, конец вам пришёл!
Доброволец, выбегавший следом, столкнул мужичка со ступеней и заколол штыком.
— Дорого вам моя жинка обойдётся! — прорычал он.
Побледневший Арарат повернул лицо к Авинову и сказал, будто извиняясь за чужую несдержанность:
— У него жену большевики убили, она сестрой милосердия была…
  
А к крыльцу уже бежала растрёпанная баба в сбившемся на затылок платке. Упав около мужичка на колени, она жалобно, в голос, зарыдала:
— Голубчик! Родненький! Да что же это? Господи! Господи!..
Тут в доме напротив посыпались стёкла. В окне второго этажа показалось дуло пулемёта.