Корниловец

— Мы вас вот зачем вызвали, — перехватил инициативу генерал. — Алексею стало известно, где ныне прячется Ульянов-Ленин.
— О-о… — протянул Авинов. — Важная птица, жирная.
— Этот большевик скрывается с июля, будучи в розыске как германский шпион, — сказал ротмистр, — а ныне он стоит на постое у некоей Маргариты Фофановой, на Сердобольской улице.
— Вы предлагаете поймать его или убить? — уточнил Кирилл.
  
— Таких не убивают, — проворчал генерал, — а пускают в расход.
— Прямо на квартире?
— Нет, — помотал головой Алексей Генрихович, — зачем нам лишние жертвы?
— Да и уйти может, — поддакнул Михаил Васильевич.
— Вот именно, — сказал адъютант. — Я предлагаю иной вариант — подстеречь Ульянова на улице, разыграть сценку «Патруль проверяет подозрительного прохожего» и пристрелить его на месте!
— Ваши текинцы превосходно сыграют патрульных юнкеров, — сказал генерал.
— Я понял, — кивнул Авинов. — Так он что, гулять выйдет или куда по делам отправится?
— Гуляет он редко, — сказал ротмистр. — Однажды вечером Ульянов нарвался на патрульных, но те его отпустили. Ленин решил возвращаться кружным путём, заблудился, попал на заболоченный пустырь — и просидел там до утра. Но мне точно известно, что сегодня Ульянов переборет страхи и отправится через весь город в Смольный — на сегодня намечено заседание большевистского ЦэКа.
— Один?
— Нет, с ним будет связной, финский большевик Эйно Рахья. Этот замедленно-пылкий финн постоянно курсирует между Смольным и конспиративной квартирой «Ильича», как «товарищи» прозывают Ульянова.
— Место? Время?
— Маршрут всегда один и тот же — сначала на трамвае, а от угла Сампсониевского и Финляндского проспектов — пешком к Литейному мосту. Вот там-то и надо их встретить — с девяти до одиннадцати, ближе к десяти. Точнее сказать не могу.
— Ну, это уже кое-что… Решено — я беру с собой Махмуда, Саида и Абдуллу. Вчетвером мы устроим «Ильичу» тёплую встречу!
— Ну, с Богом, — взволнованно сказал Алексеев.
— Удачи! — пожелал ротмистр.
Вернувшись домой на Фурштатскую, Кирилл съел банку тушёнки и запил яство крепким кофе. Вытащив дядины серебряные часы, он стал следить за неподвижными стрелками. Время, время… Перевалило за восемь. Темнело. «А ведь это тоже МНВ!» — подумал Авинов. Ликвидировать вождя большевиков… Ого! Правда, неясно, будет ли с этого толк. Не станет Ульянова-Ленина, и его место сразу займёт Бронштейн-Троцкий — та ещё сволочь…
…В начале девятого авиновский «Руссо-Балт» отправился на Морскую, где поселились текинцы.
Выехав на Литейный, Кирилл свернул на Невский и притормозил. На тротуаре, освещённая светом уличного фонаря, стояла Даша в расстёгнутом пальто. Она чётким голосом классной дамы наставляла двух громадных мужиков, затянутых в кожанки, с очками шоффэров на тульях фуражек.
— Контрреволюция подняла свою преступную голову, — вещала товарищ Полынова, — всем завоеваниям и надеждам солдат, рабочих и крестьян грозит великая опасность. Но силы революции неизмеримо превышают силы её врагов. При первой же попытке тёмных элементов затеять на улицах смуту, грабежи, поножовщину или стрельбу — преступники будут стёрты с лица земли! [36]
— Да мы так и поняли, товарищ женорганизатор, — добродушно прогудел один из мужиков.
— Так и передадим, — кивнул другой.
Даша энергично кивнула, милостиво отпуская обоих, и крутнулась на каблучках.
— Кирилл?! — взвился её радостный голос. — Ты на машине? Подбросишь меня до Смольного? Ладно?
Авинов колебался недолго — любовь переборола долг.
— Садись! — сказал он.
Девушка одним гибким движением просунулась в кабину и потянулась к Кириллу, припадая к его губам жадным ртом. Когда товарищ Полынова неохотно оборвала поцелуй, Авинова куда больше истории волновала биология.
Было трудно, почти невозможно следить за дорогой — и не смотреть на девушку, на то, как налитые груди дерзко оттопыривают платье — всю ту же гимназическую форму, старенькую, заношенную, чиненную не раз, облегавшую точёное бедро влекуще и вызывающе.
Кирилл, держа руль одной рукою, вторую положил Даше на колено. Девушка не обратила на это внимания — глаза её блестели, губы то и дело складывались в ослепительную улыбку.
— Канун! — торжественно изрекла она. — Ты чувствуешь, что мы живём на переломе? Накануне величайшего исторического события, которое потрясёт весь мир!
Авинов едва удержался, чтобы не сказать, как на Октябрьский переворот [37]отреагируют те же американцы, но прикусил язык. Какое янки дело до России? Они делают деньги. Ах, в России делают революции? «Олл райт! — пожмёт плечами гражданин САСШ. — Сорри. Тайм из мани!» — и побежит дальше по Уолл-стрит…
— Я хочу, чтобы ты увидел Смольный изнутри! — с чувством сказала Даша. — Там всё кипит! Там самый воздух наэлектризован так, что дрожь пробирает. И ты захлёбываешься им, тебе хочется кричать и петь! Там будущее — оно рядом, осязаемое и светлое, а прошлое уже умерло! И как же томительно медленно истекают его последние часы!
— Сутки осталось ждать, — вставил Кирилл.
— Почему — сутки? — удивилась Даша, из вдохновенной валькирии воплощаясь в обычную красну девицу. — Наступление на Зимний начнётся завтра, ранним утром!
Она нахмурилась, глянула на Авинова отчуждённо, улыбнулась неласково.
— Тебе-то откуда известен срок?
Корниловец молча вынул мандат и развернул перед Дашиным лицом. Жест получился театральный, зато девушка бурно обрадовалась — она захлопала в ладоши, запрыгала на сиденье и кинулась обнимать Кирилла, шепча:
— Наш! Ты наш! Какое счастье!
— Осторожней! — посмеивался Авинов. — Я же за рулём!
Подостыв, уняв восторг, Полынова спросила:
— А всё-таки? Почему ты так уверен, что ещё целые сутки ждать?
— Кронштадтцы не поспеют к утру, — объяснил Кирилл.
— Опять эти кронштадтцы! — воскликнула девушка.
— А что делать? — притворно вздохнул корниловец. — Начинать атаку Зимнего без них… Знаешь, это как-то рискованно.
Умом Авинов не понимал, зачем он раскрылся перед Дашей, зачем показал свой мандат — это было как наитие. Ладонь, ощутившая тепло девичьей коленки, сама потянулась за розовой бумагой с подписью Ульянова-Ленина. Тут Кирилла больно кольнула совесть: а покушение? «Успею!» — уверил себя корниловец. Время ещё есть…
У Николаевского вокзала «Руссо-Балт» вывернул на Суворовский проспект и потянул к Смольному.
Смольный гудел, как чудовищный улей, «как приглушённый, но могучий мотор». У его подъезда под чехлами дремала пушка-трёхдюймовка, взрыкивала пара броневиков, смахивавших на затаившихся рептилий. Вокруг пылали костры, у них грелись красногвардейцы Сестрорецкого завода, солдаты — гренадёры и литовцы. [38]
И накатывала приливом к Смольному и отливом из Смольного почти непрерывная людская волна, галдящий человечий вал. Плюхая сапогами и галошами по размякшему осеннему полю, шла и шла серая рабоче-крестьянская масса, жаждавшая перемен. Чуда. Халявы.
Кирилл, сам удивляясь собственному нахальству, приткнул «Руссо-Балт» около зелёного «Остина» [39]в пупырышках заклёпок и вышел из кабины.
— Побежали! — зазвенел Дашин голосок.
Авинов, с громко бьющимся сердцем, двинулся к логову врага. Вот откуда исходит опасное поветрие! «Муромцев» бы сюда, закидать бомбами, разрушить до основания…
Матрос-комендант угрожающе надвинулся из тьмы.
— Привет, товарищ Мальков! — прощебетала Даша.
— Ваши документы! — устало потребовал Мальков.
Полынова фыркнула и стала искать нужную бумажку по всем карманам, бормоча: «Да куда ж я его затыркала?» Найдя, что искала, она гордо, чуть обиженно предъявила свой пропуск и потребовала от Авинова:
  
— Покажи ему мандат, Кирилл! Покажи!
Кирилл показал. Матрос сразу подобрел и повёл рукой:
— Проходи, товарищ!
Авинов прошёл. Гул бесчисленных шагов и голосов наполнил Смольный, табачный дым висел под потолком плотной пеленой, пряча люстры, как в тумане.