Schwarz, rot, golden (СИ)

 От наркотиков зависят. И потом умирают.
 Что, размышляешь, не пора ли тебе наконец сделать отсюда ноги, так? – спросил вдруг Джеймс, вновь глубоко затягиваясь и выпуская к потолку серо- синие кольца дыма, похожие на извивающихся змеек.
 Да. Нет. Не знаю... – Раен опять запнулся. – Иногда... ну, иногда мне просто кажется, что все это такой дурной сон. Все то, что было раньше... и что сейчас, – договорил он с трудом.
  
 Тишина в паузах между фразами закручивалась полупрозрачными нитями, мешая дышать. Под окном с негромким рокотом, похожим на ворчание разбуженного зверя, завелась машина. Райнхолд вдруг с необычайной, болезненной ясностью осознал, что этой напряженной тишине, и человеческим голосам, и слабым отголоскам музыки, долетающим с улицы – всем им было совсем наплевать на двоих людей, сидящих в сумрачной комнате в центре непредставимо огромного города.
 Джеймс поднялся с кресла, – Райнхолд вздрогнул, реагируя на неожиданное движение, – отошел к окну и отдернул шторы. Свинцовую тучу на небе расколола первая молния, и несколько секунд спустя с высоты на город скатился новый, на этот раз уже до мурашек по коже близкий, громовой раскат.
 Я просто говорил с тобой честно. Потому что ты этого заслужил, Раен. – Райнхолд по-прежнему не произносил ни слова, обхватив себя руками. Тиканье часов походило на каменную крошку в кленовой патоке молчания. Любопытный ветер подбирался к босым ногам, леденил их вкрадчиво-настойчивыми прикосновениями, но Райнхолду, казалось, было все равно. Он не чувствовал холода, только нечем было дышать, да и незачем, наверное...
 ...а ночью полог туманной полутишины опустится на город, и, уходя, быть может, утащит с собой еще чью-нибудь душу, как прибой утаскивает с пляжа песчинки, чтобы погрести их в глубине океана. Потому что душе будет не за что, совсем не за что держаться здесь, на земле...
 Пожалуй, тебе... – Джеймс на секунду замолк, как будто подбирая слова. – Пожалуй, тебе стоит назвать мне слово... любое. Когда мы зайдем слишком далеко, и я захочу больше... ты можешь его сказать, и я буду знать, что пора остановиться.
 Снаружи сделалось совсем темно, рваные фиолетовые тени паутиной окутывали комнату. Воздух в комнате, казалось, наполнился раскаленной водяной взвесью и вызывал удушье.
 ...я  буду знать, что пора остановиться. Тогда-то и... 
 Пальцы отозвались на мелькнувшую мысль непроизвольной и привычной дрожью, и Райнхолд покрепче сцепил их замком на коленях. На левой руке, чуть повыше запястья, виднелось белое пятнышко давнишнего ожога. Словно тавро.
 Он молчал.
 С улицы послышался шум. Сперва тихий, ощущающийся где-то на грани слышимого, словно шорох помех на навсегда оборванной телефонной линии, потом – все громче и громче.
 На Нью-Йорк рушилась последняя летняя гроза.
 Санкт-Петербург  – Берлин – Санкт-Петербург, 
 2004  – 2009 гг.