Спасти СССР. Реализация (СИ)
Краем глаза я ухватил Резника с Акопяном, сдвигавших столики, но тут же отвлекся — не до того.
— Дюха! — крикнул Паштет из беспокойно колыхавшейся очереди. — Я на тебя занял!
Благодарно оскалившись, я ввинтился в сплоченный строй — возмущенные вопли за моими плечами бессильно угасли.
— Макароны и… И гуляш!
— Чай не бери, — обронил Пашка с видом таинственным и загадочным.
— Why?
— Because!
Нас уже ждали — за теми самыми сдвинутыми столиками. Сёма… Ара… обе Иры, Алёна, Кузя, Яся — и Мелкая!
Фройляйн Гессау-Эберлейн сияла, а перед ней на блюде разлегся тортик — по шоколадной глазури вились белые кремовые вензели, складываясь в уравнение Ферма.
— Вчера испекла! — прозвенела Тома. — Всю ночь пропитывался! Поздравляю, Дюша! — и заторопилась, розовея: — Мы все тебя поздравляем!
— Спасибо, Том… — я выставил свой поднос и уселся между Мелкой и Наташей. — Правда, спасибо!
— И всё? — Яся вскинула брови в игривом изумлении.
— А поцеловать? — вкрадчиво надоумила меня Кузя, взглядом поводя к Тамаре.
Девчонки зарделись, а Тома выдавила, опуская ресницы:
— Потом… Да?
— После уроков, — ляпнул я, уточняя.
Черные глаза полыхнули темным пламенем…
…После уроков Кузя собрала свой портфель — и задержалась у моей парты, значительно подняв палец.
— Должок! Обещал? Иди, целуй!
— Помню, — буркнул я, испытывая одновременно и мелкое удовольствие, и легкий напряг пополам с растерянностью. У меня что теперь, и личная жизнь напоказ?
«А ты что хотел?»
Паштет, выбегая, пощекотал Ирку, и та погналась за ним, охаживая портфелем.
— Прибью! — радостно взвилось в дверях, и вскоре коридор переполнился счастливым визгом.
Мы с Кузей вышли последними.
— Завидую я тебе, — задумчиво проговорила девушка, поправляя фартучек.
— Чего мне завидовать? — пробормотал я стыдливо, ощущая душную зажатость.
— А того, — снисходительно улыбнулась Наташа, прощая мужской наив. — Это не та Тома, что бросит тебя.
— Думаешь? — неловко вытолкнул я.
— Вижу. Беги, не жди меня…
Вечер того же дня
Ленинград, Измайловский проспект
— Мы недолго! — сказала мама невнятно, водя помадой по губам. — Поздравим только, посидим с полчасика…
— Да ладно, — хмыкнул я. — Можно и с часок. Или часика два…
Отец, уже одетый, подмигнул мне и подал матери пальто.
— Всё, Андрюшенька, мы пошли!
— Пока-пока!
Лишь только я запер дверь, зазвонил телефон, словно дождавшись, пока уйдут родители.
— Алё?
Трубка ответила молчанием. Глухо доносились невнятные шумы, вроде бы шаги и далекий разговор, но поверх накладывалось взволнованное дыхание.
— Алё! — повысил я голос. — Это ты, Том?
Шорох. Выдох. И зачастили гудки…
Среда, 14 марта. День
Ленинград, проспект Огородникова
Морозы отошли, но и плюс один у меня как-то не ассоциировался с хорошей погодой. В холодильнике, и то теплее… Да еще ветер наносил зябкую, сырую свежесть — пальцы немели.
«А вот перчатки не надо забывать!» — брюзгливо подумал я, бочком входя в райком и окунаясь в гулкие созвучия присутственного места.
Паче чаяния, дверь в кабинет Чернобурки не огорчила запором на два оборота — Минцев царственно восседал за столом и шуршал бумагами.
«Прижился».
— Здрасьте, Георгий Викторович! — душевно приветствовал я куратора.
— О-о! — оторвался подполковник от дел. — Приветствую, Андрей Владимирович! Вот, сбегаю от дома, от семьи…
— Как там подрастающее поколение? — пробило меня на бодрый интерес.
— Подрастает! — хохотнул мой визави. — Орёт, жрёт и… Ну, тоже в рифму… Везде по квартире пеленки сохнут — под всеми парусами! М-да… Какими ветрами?
Хотел сказать: «Попутными», но передумал, замямлил:
— Да вот… — Щелкнув замочком портфеля, я достал продолговатый конверт нездешнего образа. — Вот, пришло…
— Ну-ка, ну-ка… — заинтересовался Минцев.
А я подумал, давя губами усмешку, что послание вряд ли миновало шаловливые руки чекистов.
— М-м… — брови подполковника полезли вверх, смыкаясь с челкой. — Пригласительный билет?
— Он, — постно вздохнул я. — Генконсульство США зазывает на этакий светский раут, приём а ля фуршет, где мне, по-видимому, уготована роль то ли главного блюда, то ли десерта. Ну и, вот…
— Ага… — Георгий Викторович усмехнулся, как мне показалось, виновато. — Ну, не буду скрывать, Андрей, о приглашении мы знаем, но… Решили не препятствовать. Да и чего бояться? Ты ведь уже как бы завербован! Думаю, наших «друзей» терзают смутные сомнения — тот ли ты, за кого тебя приняли? Ну-у… — развел он руками. — Некому пенять! Хотя… Трудно сказать. Возможно, цель у раута иная. Смотрины, быть может? Я знакомился со списком приглашенных… Если отцедить поэтов и художников с музыкантами — они, как та водичка, что разбавляет варенье для морса… — Минцев фыркнул. — Во, как завёл про творческую интеллигенцию, аж в художественный образ вошел! Хе-хе… — Покачав головой, будто сам себе удивляясь, он продолжил в прежнем, оживленно-деловитом тоне: — Американцы зазвали в гости Канторовича и Шаталина из ВНИИСИ, Примакова из ИМЭМО [6], Зорина из Института США и Канады, еще кого-то… Не помню уже, кого. Так что… Сходи, Андрей. Сходи обязательно. Расскажешь потом! Меня интересует, чего ради они проставляются, а ты человек наблюдательный… Только запомни, — в голосе подполковника глухо лязгнул металл, — ничего лишнего! Ни говори, ни делай! Во избежание. Ну… Я, конечно, человек оч-чень подозрительный, но вряд ли американцы применят спецсредства…
— «Сыворотка правды», как в кино про шпионов?
— Вроде того, — вздохнул Минцев. — Да не, не должны. И консульская резиденция под нашей охраной… В общем… Благословляю! На, держи, — вернув мне пригласительный, он вдруг сморщился и треснул себя по лбу всею пятерней. — Чуть не забыл! Андрей, тебя же военные премировали!
— Это как? — вытаращился я, закрывая портфель, а в голове вихрем промахнули образы материального поощрения.
— Путевку тебе дали! На Кубу! У вас когда каникулы?
— Двадцать пятого, — пролепетал я, теряясь.
— Ага… А двадцать второго у тебя вылет в Гавану!
— Ух, ты… Правда, что ли?
— Правда! Сам генерал-майор Ненашев подмахнул, а наша… таможня дает «добро»! — засмеялся Георгий Викторович. — Представь только: у нас тут холодрыга и мокрый снег, а там… — он мечтательно закатил глаза. — Флибустьерское дальнее синее море… Те-еплое… Белый коралловый песочек… Перистые пальмы… Мулатки… Стоп. Отставить мулаток!
— Есть, товарищ подполковник! — ухмыльнулся я.
Суббота, 17 марта. День
Ленинград, Гродненский переулок
Когда я сообщил родителям о презенте от Минобороны, они нисколько не удивились — привыкли к мелким чудесам — но обрадовались. Папа хохотал, заговорщицки подмигивая — видимо, представлял мулаточек под шелест пальм, — а мама, глядя за окно, где падали мокрые хлопья, поныла немножко о тропиках. Вскоре она сладостно заулыбалась — представила, наверное, как сразит Митрофановну…
— … Станция «Чернышевская».
Поднявшись по эскалатору, я вышел на улицу. Грязные рыжие лепешки снега под ногами неприятно чавкали, и мне приходилось внимательно выбирать, куда ступить в войлочных «прощайках». Форсить в туфлях мне и в голову не пришло — погоды нынче не те.
Усмехаясь «дедовскому» рассуждению, я вышел к резиденции генконсула — опрятному, красиво отделанному особняку. Рядом к поребрику жались две черные «Волги» и пластался «Бьюик Регал».
У входа дежурили суровые, неприступные милиционеры в парадках. Тут как раз подкатила третья «волжанка», высаживая пожилого, вальяжного мужчину в дорогом кашемировом пальто — на него «дяди Стёпы» смотрели, как на изменника Родины.