Спасти СССР. Реализация (СИ)

— Нет, товарищ подполковник, — отчеканил я.
— Странные проблемы у загнивающего империализма…
— Потому и загнивает! — сказал я назидательным тоном комсорга.
— М-да… Хотя… Да, рост извращений мы фиксируем… Ладно, Андрей. Всё хорошо! По крайней мере, лично ты больше не встретишься с нашими… э-э… оппонентами.
— И то — хлеб, — проворчал я, вторя бабушке из Шепетовки.
— Угу… Сегодня с рапортом успеешь?
  
— М-м…
— А, да… Тебе же в Купчино… Ладно, всё — завтра. И мой тебе непедагогичный совет, — голос Минцева приглох, — выпей там граммульку! Помогает.
Тот же день, позже
Ленинград, улица Будапештская
Акчуриным дали квартиру в только что сданной панельной девятиэтажке, чему они до сих пор нарадоваться не могли. Проживи-ка полжизни в коммуналке, с ее кривоколенным, вечно темным коридором и общим санузлом! Мигом уразумеешь, что отдельная жилплощадь — это счастье!
Я вспомнил прошлый день рождения Яськи, и содрогнулся. Каково это — каждый день пробираться мимо чужих жизней, мелких радостей и свар, уворачиваясь от рассохшихся буфетов и гулких оцинкованных ванн, окунаясь то в жирный запах горелого, то во влажный банный дух простыней, булькающих в выварке?
Двушка — тоже не дворец, но тетя Дина наверняка молитвенно сжимала ладони, бродя из комнаты в комнату. И тишина…
— Дю-юша! — взвился девичий крик.
Меня догоняла Тома, помахивая модной холщовой сумкой с трафаретным профилем Джона Леннона. Одноклассница в короткой шубке и задорной вязаной шапочке до того ладно переставляла стройные ножки, что я загляделся.
Девушка, раскрасневшаяся, сияющая зеленью глаз, притормозила, цепляясь за меня и смеясь.
— Прелесть! — чистосердечно признался я.
Податливые губки тут же наградили меня теплым влажным касанием.
— Пошли! — оживленно заговорила Тома. — Все уже там, мы последние! — с забавной решимостью взяв меня под руку, она зацокала каблучками новеньких остроносых сапожек. — А что ты подаришь?
— Приталенная рубашка! — я выжал на одном пальце яркий пакет с языкастыми «KISS». — Она же батник.
— Ух, ты… — очарованно затянула моя спутница, вздыхая завистливо: — Еще и пакет ей… Пять рублей стоит, да? А…
— И тебе сошью, — благодушно сказал я. — К новому году. М-м?
Тома забежала спереди, прицельно чмокнув в губы. Я приобнял девушку, и поцелуй повторился в замедленном формате. Насилу оторвавшись, милая завистница опустила ресницы, пригашая блеск глаз, и забормотала стыдливо:
— Пошли… А то опоздаем еще…
— Прелесть! — вырвалось у меня.
— А ну тебя! — «Прелесть» вспыхнула, и первой забежала в парадное. Только куда спрячешься в тесной клетушке лифта?
— Попалась? — шепнул я, притиснув ослабевшую беглянку.
— Ага…
И наши губы не размыкались до восьмого этажа. В эти долгие секунды я ни о чем не думал, никого ни с кем не сравнивал, а просто жил, четко разумея, что жить — хорошо!
На лестничной площадке никого не было, но неплотно закрытая дверь доносила и музыку, и громкие голоса, и смех.
— Всю помаду слизал… — ласково пробурчала Тома, поправляя шапочку, и толкнула дверь. Веселый шум мигом усилился, захватывая опоздавших и увлекая в бесшабашную суматоху.
Первой в прихожку выскочила Яся. Мигом срисовав с наших лиц иллюзию близости, она с пониманием заулыбалась:
— Вас одних ждем!
— Вешалка скоро обвалится! — жизнерадостно воскликнула Тома, скидывая шубку.
— Давай сюда! — засуетилась виновница торжества. — Дюш, куртку! Я в спальню отнесу…
— Да давай сам! — воспротивился я. — Тебе еще подарки тащить!
Яся смущенно засмеялась, а я, схватив в охапку Томину шубку и свою куртку, ступил в комнату, битком набитую молодым, зубастым народом, радостно обживавшим этот прекрасный подлунный мир, дарованный им папами с мамами.
— Смир-рна! — рявкнул Паштет. — Равнение на Дюху!
Девчонки засмеялись, они сидели рядком на диване — Ирка Родина, Кузя… — а я важно молвил:
— Вольно! — и шутливо поклонился Яськиной маме: — Здрасьте, тёть Дин!
— Здравствуй, здравствуй, Андрюша! — подхватилась женщина. — Давай, я положу!
— Да я…
— Давай, давай…
Освободившись, я подсел к девчонкам, на диванный валик — тот, что справа. Левый занял Сёма Резник — он сосредоточенно перебирал кассеты.
Мимо меня, задевая взглядом, скользнула Тома и чопорно притулилась между Иркой и Кузей. Наташа вежливо подвинулась — ее плечо уютно прилегло к моему боку.
Яся замешкалась, носком цепляя слетевший тапок, и я успел шепнуть ей:
— А Зорька?
— Я приглашала, — виновато зачастила подружка, — но она отговорилась. То ли заболела, то ли мама у нее болеет… Как-то так, в общем.
— Молодец Светка, — одобрительно сказала Кузя, — давно пора.
Повернув голову, я глянул вниз — прямо в невинные Наташины глазки. Томный взмах длинных стрелок ресниц… Тоскующий изгиб румяных губёшек…
«Вот зараза… — подумал я неуверенно. — Или прелесть? Скорее, и то, и другое. В ладной пропорции…»
Ясин призыв «К столу!» прозвучал решительно, словно «К барьеру!»
Из недр «Юрюзани» тетя Дина добыла остывшую, влажную бутылку «Советского шампанского», а Сёма неумело, но бережно откупорил сосуд. Негромко хлопнуло, и из темного горлышка завился дымок.
— Каждому, каждому… — запела Ира, протягивая бокал.
— … В лучшее верится, — подхватила Ясмина. — Ой, мне хватит!
Твердая рука Резника придержала пенную струю, а глаза беспокойно и просительно глянули на меня. Я ответил ленивым жестом: сам как-нибудь. Однако недаром в Сёме текла знойная кровь хитроумных кочевников Ханаана.
— Я человек простой, — сказал он громко, — я говорю стихами! Поэтому… Слово для поздравления предоставляется Дюхе!
Что мне оставалось? Встать и поднять бокал.
— Ясенька, — заговорил я прочувствованно, — мы все очень ценим твою дружбу. Вон, как далеко ты отъехала, а от коллектива не оторвалась! Единственное огорчение в том, что этот год — последний для нашего класса… Но я очень надеюсь, что все мы на всю жизнь останемся одноклассниками и одноклассницами! Будем встречаться, будем помогать друг другу, помнить и не забывать. И мне больше всего хочется, чтобы ты долгие-долгие годы оставалась такой же, как сейчас — хорошенькой, умненькой, настоящей подругой! За тебя, Яся!
— За тебя! За тебя! Яська-а! — загомонили гости, и бокалы сошлись, высекая искрящиеся блики.
Тетя Дина даже всплакнула, и смущенно отмахивалась платочком, Ясмина тискала ее, да ластилась, а меня и впрямь потянуло на думы о будущем.
«Прекрасное далёко» скрывалось в тумане времен, накатывая из неведомых далей вечности. Что ждет нас десять, двадцать лет спустя? Какая жизнь нам уготована? Очень надеюсь, что повторения пройденного точно не будет!
«Счастье для всех — и даром! — я сделал глоток, хлебнул еще, обводя друзей глазами. — Будьте счастливы!»
А поставив на скатерть пустой сосуд, обнаружил изящную Наташину руку, заботливо подкладывающую в мою тарелку «оливье» и «селедку под шубой».
— Понимаю, закуска градус крадет… — сладко ворковала девушка. — Но надо, Дюша, надо!
Отчетливо клацнула магнитофонная клавиша, и плавные аккорды прибоя заполнили комнату широким разливом.
— Tu sais, je n’ai jamais été… — Джо Дассен вспоминал об «Индейском лете».
Кузя гибко поднялась, и вытянула меня за руку. Я опомниться не успел, а мы уже плыли в мелодичном колыхании волн. Руки будто сами по себе обняли тонкую девичью талию, прижали покрепче, и Наташины ладони, платонически лежавшие у меня на плечах, мягким, ласкательным движением сплелись на шее.
  
Покачиванье стройных бедер упруго передавалось моим пятерням, оно завораживало и подчиняло, а когда светлая, чуть печальная музыка истаяла, Кузя потянулась к моему уху, приятно упираясь бюстом, и зашептала:
— Соколов… Я больше не хочу, чтобы ты у меня взрыднул!