Спасти СССР. Реализация (СИ)

— Вы правы, Густав, — медленно выговорил Громыко, — у меня сложилось похожее мнение. А что скажете насчет… хм… верхушечного переворота?
— О, это не такой простой вопрос, как кажется… — задумался Густав. — Пока что процесс демонтажа ПНР еще не набрал глубину, но уже стремительно формируются верхушечные элементы будущей «рабочей контрреволюции». В этих условиях, прежде всего, необходимо единство самой ПОРП! У меня есть ощущение, что первым шагом должна стать кампания перерегистрации членов партии с элементами чистки от «чуждых элементов» — на это может уйти полгода, скажем… Но! — вскинул он палец. — Прежде всего — отправить Герека на госпенсию! Пусть продолжает читать «Монд», до которой он большой охотник, благо язык знает… А если при этом вывести из руководства партии хотя бы основную часть команды Герека… О-о-о… Правда, как водится, за все надо платить. Если МВД могло бы и в дальнейшем без особых проблем сохранять достаточную управляемость, особенно при переводе ЗОМО из как бы «дополняющих» милицию формирований в одно из основных структурных подразделений министерства, то армия, сориентированная на «центристов», может и подвести. То есть, Войско Польское при обострении ситуации способно, например, объявить о «нейтралитете». Или иными способами саботировать необходимые оперативные мероприятия… Таким образом, — Густав шлепнул ладонями по коленям, — необходимо и архиважно исключить растерянность в партии! И тут требуются не просто жесткие меры в отношении структур политических экстремистов, это само собой, но и внутрипартийное лидерство, скажем так, «нашей группы»!
  
— Иными словами, вы предлагаете сменить многих ключевых членов правительства и членов Политбюро ЦК ПОРП? — деловито уточнил Громыко.
— Да! — склонил голову Густав. — Это явно необходимо. Я бы предложил, как дополнительные элементы, вернуть в ЦК Станислава Кочёлека и Мечислава Мочара, оставить Стефана Ольшовского, и вывести Мазовецкого — с одновременным снятием его с поста «Политики». А на этот пост… Ну, хоть Веслава Гурницкого из Индокитая вызвать! Армию мог бы возглавить генерал Тадеуш Тучапский, который председатель Комитета обороны страны… ему же представлять Войско Польское в ЦК ПОРП. Неплохо бы подтянуть Тадеуша Грабского, Богуслава Стахуру, Юзефа Барылу… — Помолчав, подумав, он поднял голову, встречаясь глазами с Громыко. — К сожалению, механизмов влияния не так уж много, и почти все они предполагают присутствие СССР на заднем плане. Активная работа с польскими товарищами отчасти может и должна проходить в русле исправления экономической ситуации и снижения социальной напряженности, спровоцированной ошибочной политикой группы Герека, непосредственно в ПНР. Понятно, с чем это будет ассоциироваться и как будет откомментировано Западом, но это всё же именно внутрипольский и даже внутрипартийный вопрос. Зато при успехе законных мер по противодействию противнику — которые до сих пор не использованы! — можно было бы обойтись без ввода войск.
Министр иностранных дел тонко улыбнулся.
— Вы провели любопытный «кастинг», но так и не назвали того, кого бы хотели видеть на самом верху.
— Мирослава Милевского, — твердо сказал Густав. — Однозначно и только его. Есть в нем и здоровая сталинская закваска, и холодный ум… Всё есть.
— Очень, очень любопытно… — Громыко встал и прошелся, сложив руки за спиной. — Да, группа выходит цельная и сильная… — он резко развернулся. — Такой вопрос. Сколько у нас, по-вашему, времени, чтобы порешать проблемы и вывести Польшу из кризиса?
— Думаю… четыре-пять лет. С условием, что год-другой даст-таки сочетание жесткого противодействия антисоциалистическим структурам с преобразованиями в партии — и правильно рассчитанной идеологической кампании, скажем… «Об очищении партии и повороте ее лицом к рабочему классу»! Плюс два-три года, не менее, можно будет удерживать ситуацию, с учетом более спокойной обстановки в Европе и меньшей активности Ватикана в польской политике. Вот, как-то так.
— Спасибо, Густав, — сказал министр, снова выглядывая в окно. — Некий сумбур в моей голове уложился, хе-хе… Пойдемте, угощу вас настоящим белорусским борщом!
— Не откажусь, — гость встал и застегнул ладно скроенный пиджак. — Политика политикой, а обед — по расписанию!
Вторник, 28 ноября. День
Ленинград, Измайловский проспект
Мои незваные подружки — тягостная неопределенность и смутная тревога — покидали меня. Порой я еще чувствовал их присутствие, но то были фантомы — они таяли в сознании, не оставляя по себе даже легчайшей эмоциональной мути.
Верно говорят — человек ко всему привыкает… Ну, «Волхв» и «Волхв». Подумаешь… Не «Волк» же. И не «Вол».
Незаметно для меня самого всё в моей жизни стало налаживаться. И Тома на меня ласково посматривала. И Кузя бросает долгие задумчивые взгляды, не то прицениваясь, не то прицеливаясь.
У Софи учеба пошла, как у круглой отличницы — я на радостях торт купил в воскресенье, и мы хорошо посидели втроем. Я восседал в кресле, как на троне, а Мелкая притулилась сбоку, на мягком подлокотнике — жмется и лохматит мои волосы…
Хотя в последние дни даже девичьи красы или игра за команду КГБ не отвлекали меня от математических восторгов. А сегодня, в сотый, в тысячный раз пройдясь по решению Великой Теоремы Ферма, я запихал пухлую стопку распечаток в пакет, и отправил Гельфанду. Всё!
Теперь только сидеть, и ждать, что скажут светила, как оценят мой труд.
«Мой, главное…» — усмехнулся я.
Списывать, конечно, нехорошо, но ведь мне самому пришлось ломиться через те же доказательные дебри, что и целому коллективу известных математиков в будущем. И работа, отосланная в Москву, воспринималась, как моя собственная.
Я сжился, сроднился с нею! На этом блистающем фоне и второй мой заезд в Минобороны, и первые успехи с поисками субполимиального алгоритма блекли, словно выцветшие обои. Хотя, разумеется, я был страшно рад и страшно горд.
Даже простое знакомство с такими «военными» математиками, как Владимир Семенович Пугачёв или Дмитрий Александрович Вентцель уже, можно сказать, награда. А когда они, не чинясь, говорят с тобой, как с коллегой, хвалят твои работы, увлеченно спорят, и ты понимаешь их, а они тебя — вот, что приятно по-настоящему!
Дмитрий Александрович даже познакомил меня со своей женой, Еленой Сергеевной, тоже профессором математики. Интереснейшая женщина! Нет, не внешне. Просто оказалось, что Елена Вентцель, кроме монографий и учебников по теории вероятности, пишет еще и умную, живую, нестандартную прозу. Я, желая сделать ей комплимент, заявил, что это невозможно — успевать всё, да еще и за детьми следить! Смеется…
Деликатно зазвонил телефон. Я не вздрогнул. Я недовольно засопел и начал нервно заталкивать свои босые ступни в дрянные разъехавшиеся тапки. Шлеп-шлеп-шлеп…
— Алё?
— Здравствуй, Андрей, — голос Вудроффа звучал сдержанно. — Мы, кажется, говорили о сотрудничестве, и ты как будто согласился…
— Согласился, Фред, — усмехнулся я, представляя, как напряглись лейтенанты госбезопасности, записывая разговор. — Просто я не люблю, когда на меня наезжают.
— Наезжают? — затруднился Фред. — А, уличный сленг! Андрей, прости, был неправ, — легко, мимоходом извинился он, и взял деловитый тон: — Тогда… Устные договоренности с нашей сотрудницей в силе? Условное место — то же?
— Да.
— Когда ждать?
— Второго декабря, в два часа.
— Андрей, мы больше не будем звонить. Наш человек встретится с тобой… через сутки после акции.
  
— Хорошо, — обронил я, но трубка уже не слышала меня, она отрывисто и торопливо слала короткие гудки.
  
Глава 7
 
Суббота, 2 декабря. День
Ленинград, проспект Огородникова
Сизые пухлые тучи, набухшие снегом, или рваные, как зыбкая белёсая кисея, неслись по небу, гонимые калёным арктическим ветром. Широкое окно то разгоралось, урывая солнечные лучи, то вновь погружало райкомовский кабинет в унылый сумрак.