"Самая страшная книга-4". Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

В то утро крик неожиданно перерос в пронзительную телефонную трель. Я с трудом разлепил глаза.
Шум дождя никуда не делся. За окном брезжил сырой рассвет. Нормальный осенний дождь – дрожащие на стекле капли были чистые, прозрачные.
Недовольно засопев, Леля выпростала руку из-под одеяла и нашарила телефон.
– Да? – сипло сказала она и тут же сунула трубку мне, толкнув в спину упругим круглым животом. – Саш, это тебя.
  
Моя рука тряслась, когда я подносил трубку к уху. Каким-то образом я уже знал, кто звонит.
– Салют, мерзавец, – сказал Цыган.
Родной город встречал меня темнотой и моросью. Размытые огни фонарей ложились на мокрый асфальт дрожащими отсветами. Но меня трясло не от сырости. Сунув руку в карман, я нащупал шокер, заранее приобретенный на случай, если дело примет совсем уж скверный оборот. Пистолет был бы надежнее, да где ж его достанешь в нашу эпоху стабильности?
Кафе «Коко» возле станции, где назначил встречу Цыган, представляло собой невесть как уцелевший уголок девяностых с липкими белыми столиками и допотопной холодильной витриной. Увы, ее надсадное гудение не могло заглушить голос Кати Лель, завывавшей, как кошка в течку. Оставалось только надеяться, что здешняя стряпня получше музыки. Кроме меня и полусонной тетки-официантки, в кафе не было ни души. У официантки были мелированные волосы, мешки под глазами и мешковатая же фигура; ее хмурое оплывшее лицо показалось мне смутно знакомым, а может, она просто походила на всех замотанных тружениц общепита разом. Судя по подозрительным взглядам, которые она украдкой бросала на меня, я ей тоже не приглянулся.
Сидя у окна, я ковырял вилкой в тарелке, когда за мой столик тяжело опустился Цыган.
В нем мало осталось от Марата Михайчака, разбитного паренька с шапкой смоляных волос и шебутным блеском в глазах, с которым мы росли в одном дворе. Один глаз сохранил блеск, теперь, скорее, лихорадочный, другой был подернут бельмом и пересечен наискось багровым шрамом, а волосы липли к землистому черепу жидкими мышастыми прядями.
Он сидел молча, изучая меня и барабаня по столу узловатыми пальцами. Я накрыл ладонью вилку и отодвинул подальше. Цыган в принципе имел моральное право всадить ее мне в глаз. И подобное желание уже высказывал.
Его губы скривила усмешка.
– Смотри, не зассал. – Он перевел хищный взгляд на содержимое моей тарелки. – А это что?
– Курица.
– Не возражаешь?
Я не возражал. Благо уже съеденное просилось наружу. Схватив окорочок, Цыган впился в него зубами. Я отметил, что многих недостает, а остальные – потемневшие и сколотые. Раньше зубы у него были на зависть, крепкие, белые. Цыганские.
Любовные стенания Кати Лель невпопад сменились хриплым голосом Шевчука. «Осень», конечно же, затаскана до неприличия, но я обрадовался дяде Юре как старому другу… настоящему, а не тому страшному призраку, что сидел напротив меня.
Призрак в два счета обглодал кости и зычно, совершенно непризрачно рыгнул. Обтер руки о полы зашмыганного темного пальто и снова вперился в меня немигающим оком. Я бросил тоскливый взгляд в окно, за которым сеяла стылая морось.
– Как ты меня нашел? – выдавил я наконец. – И кто тебе дал мой телефон?
Он подмигнул здоровым глазом. Выглядело это жутко.
– Много будешь знать – скоро состаришься.
– Чего ты хочешь?
– А соскучился. Своей чего наплел?
– Что еду навестить приятеля.
– Тамбовский волк тебе приятель! – сухо рассмеялся Цыган. – Тебя когда-нибудь долбили в задницу? Знаешь, это больно. Душа исходит криком. А потом становится наплевать. Пусть трахают, лишь бы не били.
– Послушай, я все понимаю, но…
– Ша! – бросил он, поковыряв в зубах желтым отросшим ногтем. – Я еще не закончил. Не возражаешь?
Возражений у меня опять не нашлось. Мелькнула даже надежда, что, излив душу, он отвяжется.
– Помнишь… – Его голос дрогнул. – Помнишь ту песню, что Мартын тогда поставил?
– I Will Survive.
Я не забыл бы даже после лоботомии.
– Верно, – кивнул Цыган. – Что означает «выживу». Вот это я себе твердил в камере каждую ночь. У нас сразу началась активная половая жизнь, настолько активная, что Валька не вынес такого счастья. Ему сперва разбили очки. Он плакал и сжимал их в кулаке, пока его трахали. Потом нас заставили кукарекать… Ночью он взял осколок побольше, и я не стал его останавливать.
– Мне очень жаль… – пробормотал я.
Жуткий оскал исказил лицо Цыгана, его рука внезапно метнулась под стол. Что-то холодное, острое пощекотало мне ногу через ткань брюк и ужалило бедро.
– Не бойся, милый… – протянул он с отвратительным жеманством. – Если ты еще раз не вякнешь, как тебе, сука, жаль, я не выпущу тебе яйца в ботинки.
– Все хорошо? – спросила официантка, протирая стакан. Наверное, заметила мой дикий взгляд и капли пота на лбу. Мне показалось, что у нее дрожат руки.
Острие чувствительно надавило на бедро.
– Да, – выдавил я. – Это мой старый друг.
Она покосилась на Цыгана. Тот состроил самую невинную мину – насколько возможно со шрамом в пол-лица и бельмом на глазу. Официантка пожала плечами, решив, очевидно, что ее хата с краю, и отвернулась.
Свободной рукой Цыган взял мою чашку.
– Помянем покойного Валентина Смирнова! – Отхлебнув, скривился. – Тю, ты туда нассал, что ли? На вкус чисто моча.
– Ты обещал меня не трогать. – Мой голос дрожал. – Вас бы все равно посадили, пойми. И это я пытался вас остановить, забыл?
– Век не забуду. И как ты с Мартыном спелся – тоже. У меня руки чешутся всадить тебе заточку в глаз. Но даже у трусов есть право на искупление. Сегодня мы с тобой будем восстанавливать попранную справедливость.
С этими словами он вынул руку из-под стола и убрал заточку в карман.
– «Мне отмщение, и Аз воздам», – сказал я, несколько осмелев. – Так в Библии сказано.
– Мне больше нравится «Провидение предоставляет карать и наказывать злодеев нам, смертным». Помнишь то кино про негритят? – Его лицо тронула мечтательная улыбка, сделавшая его еще безобразнее. – Вот было времечко!
Конечно, я помнил.
Далеким летом 1988 года четверо пацанов, еще не ставших Кровавыми мальчиками, тайком пробрались в кинозал на фильм «Десять негритят». Сидя в темноте, они не дыша смотрели, как зловещий мистер Оуэн истребляет одного за другим десятерых убийц, избегнувших правосудия. Кто он такой, этот загадочный мистер, нам узнать не довелось: на восьмом «негритенке» я позорно взвизгнул и привлек внимание билетерши.
Валька матерился и качал права, но нас все равно вытурили. На улице Цыган от души дал мне по шее. Более чем заслуженно.
Подходя к своему двору, мы увидели дым, а во дворе обнаружили пожарных, скорую и толпу очень злых соседей. Оказывается, Стрижка, за которой Мартыну надлежало приглядывать, пока мать на работе, развела костерчик, чуть не спалив весь дом. Тетя Зина коршуном налетела на нерадивого отпрыска и при всем дворе оттаскала его за вихры. Легко отделался, любой из нас за такой косяк получил бы ремня.
– Ненавижу свою сестрицу, – заявил Мартын, когда на следующий день мы с ним резались в шахматы у него дома. Цыган, развалясь в кресле, изучал старый номер «Огонька», точнее гимнасточку в красном купальнике на обложке, Валька устроился на диване со сборником «Латышский детектив». Стрижка, надышавшаяся угарным газом, лежала в больнице под присмотром матери, так что тесная квартирка Мартыновых оказалась в полном нашем распоряжении.
В самом начале игры Мартын пожертвовал ферзя, я, дурак, заглотил наживку, а теперь уныло созерцал доску, где в окружении грозных черных фигур ожидали приговора мои пешечка, ладья и король. Вдобавок с подоконника меня сверлила стеклянными буркалами коллекция Стрижкиных кукол, которых она в трогательной заботе обкорнала себе под стать. Эти лысые страшилки и вообще нервировали, а Мартын вдобавок нарочно сел так, чтобы я постоянно натыкался на них взглядом. Котелок у него всегда варил будь здоров.