Язык до Китежа доведет (СИ)

— Ну, с Емелей-то в сказке твой номер прошёл.
— Да, было дело, — кокетливо хихикнула щука. — Поверил, отпустил меня. А после обидно стало, что рыба его надула, вот и стал сказки да слухи разные распускать. Смастерил печь паровую, самоходную, прокатился по царству Навьему, да встречным всем твердил: глядите, вот оно какое, веленье щучье!
— Так Емеля не такой уж и дурачок был, — присвистнул я, представив столь оригинальное средство передвижения.
— Да, простоват. Но не глуп совсем, и руки золотые. Пропал только ни за грош: уехал на печи в Дальнее Завалгаллье, на Зелёный Туманный Остров, да там и сгинул. Только, кажись, не Емелей его звали, а Егоркой, — щука задумчиво поёрзала в траве. — Точно, Егор, Степана-мельника меньшой сын. Их мельница на нашей реке стояла. Там, ниже по течению. Сейчас от неё один только омут и остался. Ты глянь-ка, столько лет минуло, а помню!
— А что, давно это было?
— Давненько. Уж пара веков пролетела. Я тогда совсем молодушкой была, едва шестой десяток разменяла.
— Ну что же, бабушка зубастая, иди к своим детушкам, — я перенёс её к реке и осторожно опустил в воду.
— Благодарствую, добрый молодец! Не оставил род без праматери, — щука махнула хвостом и, обдав меня фонтаном холодных брызг, скрылась в зелёной глубине.
Да, что-то этим утром рыбалка не задалась. Перед Мидавэлем неудобно: обещал же на завтрак ухой накормить. Видать, придётся снова над удочкой корпеть.
Однако не успел я освежить наживку, как случилось нечто удивительное. Река словно вскипела, и на берег дождём хлынула рыба: уклейки, ерши, окушки, плотвички. Выскочил даже хороший лещик, а за ним — полуметровый судачок.
Что за чудеса⁈
Подступив ближе, я разглядел в воде десятки длинных щучьих тел. Точно волки овец, гнали хищницы рыбью мелочь прямиком мне под ноги, только успевай подбирать.
Очень скоро садок был полон до краёв: здесь теперь не только на уху хватит!
— Спасибо тебе, Матушка-щука, — поклонился я реке.
— Тебе спасибо!.. — Прошелестело в ответ. — И да пребудет с тобою удача.
Надо же! Не только людям свойственна благодарность.
Улов вышел знатный, толпу оголодавших путешественников накормить можно. Но нас-то всего двое. Поэтому, почистив дюжину ершей, с десяток окуней и леща с судаком, остальную рыбу я выпустил в реку. Пускай живёт.
Свернув удочку, отмылся от чешуи и вернулся в лагерь.
Мидавэль лежал в шатре и тихо терзал струны лютни. Заслышав мои шаги, он откинул полог и спросил:
— Ну что, наловил?
— Нет, не наловил. Насобирал. Она сама на берег выпрыгнула. По щучьему веленью, — честно ответил я.
— А, знаю эту историю. Слышал в детстве сказ о Егоре Степанове, что на самоходной печи через наш Биреннан к Туманным островам проехал. Там его на свой манер прозвали: Джордж Стефенсон. Только сгинул он, пропал. Поговаривают, на островах много дыр-порталов в другой мир. Вот в одну из них он и ухнул, провалился вместе с печью.
— Как ты сказал? Джордж Стефенсон⁈ — Офонарел я. — Не может быть! У нас так одного из создателей паровоза звали. Выходит, это он к нам попал?..
— Не знаю, что такое паровоз, но всё может быть. Если, конечно, не простое совпадение имён.
— Да нет, не похоже. А, впрочем, какая теперь разница.
Положив улов на траву, я подбросил в костёр дровец и подвесил над ним увеличенный армейский котелок.
— Мидя, ты говорил, у тебя там вроде лук и морковка завалялись? Они бы очень пригодились.
— Во-первых, не Мидя, а Мидавэль. А во-вторых, сейчас поищем, — он отложил лютню, выбрался из шатра и принялся копаться в седельной сумке. — Может, из посуды что нужно? Вот, гляди, сковородка есть.
— О, здорово! Давай. Окушков на второе пожарим. А марли у тебя случайно нет?
— Марли? Что за марли?
— Ну, тряпка такая. В крупную дырочку. Бульон процедить, чтобы костей не было. А можно вообще мелкую рыбёшку в неё завернуть и сварить.
— Тряпку варить? Фу, гадость! — Поморщился эльф. — Вот, возьми лучше сито, — он вытащил и подал мне квадратную деревянную рамку с мелкоячеистой сеточкой из тонких лучинок. — Купил зачем-то на ярмарке, ни разу ещё не пользовался.
 
— А сегодня воспользуемся, обновим, так сказать, — обрадовался я. — Отличное сито, ни одна косточка не проскочит. Кстати, ты когда-нибудь «тройную» уху пробовал?
— Тройную? Нет, не пробовал. Только обычную, что нам по четвергам в столовой давали.
— И я не пробовал. Значит, не с чем будет и сравнивать! Что сварю, то и есть будем.
— Будем, — согласился он. — Давай морковку почищу…
Вода закипела, и я забросил в котелок ершей. Как и положено — потрошеных, но в чешуе. Пока эта мелочь варилась, занялся судаком и лещом. Снял кожу, отделил пласты филе, а из голов вынул жабры, чтобы уха не горчила.
Когда первый бульон покипел с полчаса, тщательно его процедил, перелив в увеличенную крышку котелка. Варёных ёршиков вытряхнул под куст — пусть живность лесная порадуется. Для второго бульона заложил в котёл лук, морковку и рыбьи зачистки — хребты, головы и плавательные пузыри. Добавил найденные в рюкзаке специи: лавровый лист и чёрный перец горошком.
Эльф с интересом наблюдал за процессом.
— А мясо почему не варишь? Или оно не для ухи?
— Для ухи, конечно! Потому она тройной и зовётся: сперва варится мелкая рыбка, потом кости с головами, а уже под конец — чистое мясо. Три навара в одном котле.
— А можно, скажем, во втором бульоне сварить целого леща, а в третьем — судака?
— Многие так и делают. Но, как говорят рыбаки, об ухе можно спорить вечно! У каждого повара свой фирменный рецепт. Есть даже такой, где первый отвар из птицы делают, и только потом закладывают рыбу. Так и называется — уха из петуха.
В седельной сумке Мидавэля обнаружился пузырёк с растительным маслом и немного муки. Очень кстати: мы поставили на горячие угли сковородку и нажарили окуньков.
Тем временем сварился второй бульон. Процедив, я довёл его до кипения и забросил крупные куски рыбного филе. Немного подумал и добавил жменьку пшена. Самую малость, для сытности. А перед окончанием варки погасил в кипящем вареве горячую головешку из костра.
— А это ещё для чего? — Удивился мой спутник.
— Для придания особого вкуса и аромата. Рыбацкая уха с дымком. Правда, в настоящую рыбацкую ещё и рюмку водки вливают, но это для избавления от тинного запаха. А у нас… — я потянул носом, — у нас и без водки пахнет великолепно! Всё, давай снимать. Минут десять настоится, и можно есть.
Завтрак в лесу на берегу реки удался на славу: душистая наваристая уха с куском варёной рыбы, хрустящие поджаренные окуньки и холодное можжевеловое пиво.
— Вкусно, ничего не скажешь, — сдержанно проговорил Мидавэль, протирая руки чистой белой салфеткой. — С меня ужин. Подстрелим по дороге кого-нибудь подходящего. Фазана, косулю или зайца.
— Ну, во-первых, на ужин у нас ещё уха осталась. И окушков парочка. Увеличим да поедим. А во-вторых… Меня терзают смутные сомнения: ты вообще стрелять умеешь? А то всё только обещаешь — то зайца, то кабанчика, — беззлобно поддел его я.
Эльф, добродушно пожав плечами, неспешно поднялся, взял лук, надел на него тетиву и вытащил из колчана стрелу.
— До сих пор не было возможности показать тебе моё мастерство. Сейчас исправим. Выбирай цель.
В кармане нашлась пятикопеечная монетка, которую я куском живицы прикрепил к сосне.
— Вот тебе и цель. С другого конца поляны попадёшь?
— Попробую.
Мидавэль отошёл подальше, быстро повернулся, натянул лук и, почти не целясь, выстрелил. Тетива тренькнула, словно лопнувшая струна, послышался свист и звонкий щелчок.
Я бросил взгляд на мишень, но стрелы в ней не увидел.
— Что, снайпер, промазал?
— А ты ближе подойди, — усмехнулся эльф.
Возле сосны мне пришлось подбирать упавшую челюсть: и монета, и ствол в два обхвата оказались простреленными навылет. Вот это мощь! Такое не каждой винтовке под силу, что уж о простом луке-то говорить.