Секретная командировка

С трудом, но в управлении начинала вырисовываться некая структура. Уж, простите, я хоть и не был закоренелым бюрократом, но мне всегда важно знать и зону своей ответственности, и степень полномочий.
Теперь у меня имелся собственный кабинет и пять оперативников в подчинении. В сущности, получить в двадцать лет должность, до которой в той жизни я рос целых пятнадцать лет, не так и плохо. В общем, все по Питириму Сорокину и его учению о социальных лифтах. Беда только, что в эпоху революции можно не только легко взлететь вверх, но и упасть с той же легкостью, да так, что не только костей не соберёшь, но и имени твоего не останется. Но чтобы такого не случилось, следует добросовестно работать.
Для начала я попытался построить агентурную цепь. Понятное дело, что в условиях, когда все постоянно меняется, создать классическую «паутину», где оперативник имеет дело лишь с резидентами, а те «держат» на связи двух-трех агентов (по правилам положено пять, но кто исполняет правила?), не получится. Опять-таки, если оперативник получил ценного агента, а потом взял и ушёл на фронт, то другой чекист о том важном кадре не будет знать.
Понимаю. Но кое-что даже в наше беспокойное время можно сделать. Для начала обучить ребят «азам» работы с агентами. Начнем с того, что не следует торопить события и как сумасшедшему носиться по градам и весям, выискивая себе нужных людей, обладающих информацией. Стоит чуть-чуть подождать, и они начнут появляться сами. Ну что поделать, если есть люди, просто жаждущие поделиться своими знаниями либо с начальником, либо с нами? Для обывателя это плохо, а для человека, призванного охранять покой государства – хорошо. Но здесь нужно действовать осторожно, особенно если это касается крестьян. И если бедняк Иванов шепнул вам на ушко, что «кулак Петров хранит в подполе обрез, чтобы убить товарища председателя волисполкома», не стоит бежать и арестовывать этого Петрова. Для начала стоит проверить, а является ли оный Петров кулаком, а нет ли у крестьянина Иванова каких-то претензий? Я сейчас не говорю о какой-нибудь ерунде типа того, что в молодости один у другого девку отбил или на престольном празднике морду набил. Из-за подобных вещей пейзане к властям обращаться не станут, сами счеты сведут. А вот узнать, не прирезали ли Петрову землицу, на которую претендовал Иванов, очень даже стоит.
Еще хуже дела семейные. Из-за лишней десятины один брат напишет на другого такую кляузу, что того не то что расстреливать, а живым в землю вбивать надо! Коли мы начнем всему верить, то много народу положим. А если положим, для кого революцию делали, для покойников?
И ещё очень важная деталь. Если ты вербуешь агента, понимая, что он у тебя не одноразовый, а такой, что станет постоянно приносить в клювике нужную информацию, будь добр относиться к нему вежливо и с почтением. И обращаться к нему следует не: «Сукин ты сын, я же тебя урода в тюрьме сгною, к стенке поставлю, если ты мне не скажешь, кто в мастерской стволы у винтарей пилит, обрезы делает», а: «Дорогой ты мой человек, Прохор Петрович, ты ж понимаешь всю важность исторического момента! Конечно, ты вправе сам выбирать, на чьей ты стороне, просто имей в виду, что без тебя нам будет не просто трудно, а никак! Без тебя, дорогой товарищ, нам контрреволюцию не истребить. Но ещё мы что знаем, что ты – человек честный и сам ненавидишь тех сволочей, которые оружие скрытого ношения изготавливают. Понимаем, боишься, но мы ж никому не скажем. Ты нам только шепни, а там уж мы сами».
Очень важно, чтобы агент не считал себя фискалом (термина «стукач» в те годы ещё не появилось, но это неважно), занимающимся неприличным делом, вроде подглядывания за бабами в общественном туалете, а начинал относиться к себе с уважением, осознавая, что он именно тот, кто помогает товарищам укреплять Советскую власть.
Обидно, что времени было в обрез. А так хотелось создать целую систему, чтобы у меня и в учреждениях, и на предприятиях имелись свои люди, вовремя информировавшие о предстоящих событиях. Но коли времени нет, системы тоже, приходилось довольствоваться тем, что у нас есть – учетными списками военкомата, фиксировавшими наличие бывших офицеров в городе и губернии, торговцами, имевшими постоянные места на рынке. Отличным агентом оказался дядя Андрей – старичок, ходивший по дворам и точивший за скромную плату ножи и ножницы, правивший бритвы. Он мне как-то поведал, что в одном из дворов его попросили заточить четыре австрийских штыка от карабина! Ну, был бы штык один, ничего удивительного. Многие с собой такие с войны тащили. У австрийцев и сталь хорошая, и в руке удобно. Но коли штыка четыре, значит, имеются и сами карабины! И что же вы думаете? При самом поверхностном обыске отыскались не только карабины, но и десяток наших «мосинок», а ещё и ящик боеприпасов. При желании можно было выдать дело за контрреволюционный заговор, но всё оказалось иначе. Даже не знаю, как и сказать… Скорее, человеческая жадность, замешанная на глупости. Хозяин оружия на германской войне занимал должность полкового оружейника. Наверное, мастером он был неплохим, да и специальность на фронте очень востребованная, потому что оружие, хоть и железное, имеет обыкновение ломаться. Лучше бы, чтобы старое сразу меняли на новое, но где там! Бывало и так, что из четырех винтовок собирали одну. И, разумеется, у нашего мастера всегда под рукой имелись запчасти, а чтобы проверить – сделана ли винтовка из двух или из трёх потерявших прежних владельцев винтовок, никому в голову не приходило. Вот потихонечку да полегонечку наш умелец сумел переправить в родной Череповец целый арсенал, а теперь продавал собственные изделия за довольно приличную цену – десять пудов муки за ствол, два фунта за патрон! С его слов, оружие он начал переправлять ещё в шестнадцатом – мол, не для продажи, а исключительно для пролетарской революции! Врал, конечно.
 
Но не то удивительно, что мы ничего о нем не знали, а что он решил отдать штыки на заточку приходящему точильщику, вместо того чтобы выполнить эту работу самому. Да и на кой леший штыки было вообще затачивать? Пусть бы новые хозяева этим и озаботились. Мне же он объяснил, что при таких доходах затачивать штыки ему было лень, но оружие он обязан отдать в лучшем виде!
Как я уже говорил, на контрреволюционный заговор дело не потянуло, но для ревтрибунала хватило. И не удивлюсь, если этого умельца расстреляли. Я бы его сам застрелил, потому что нам пришлось ездить по волостям, изымать оружие у мужиков!
Ещё проблема. Если по пьянке набили морду обычному гражданину, это хулиганство, а если ответственному советскому работнику – контрреволюция! Вот сиди и отделяй злаки от плевел.
Мои сетования прервал звонок телефона. Ага, Тимохин, предгубисполкова, наше главное начальство в губернии. Можно сказать, что это советский губернатор.
– Владимир, зайди ко мне.
Ивану Васильевичу можно обращаться ко мне на «ты». И по возрасту – он уже немолод, лет сорок пять, и в силу положения. Да и вообще, Тимохин один из тех «правильных» большевиков и руководителей, кого здесь крепко уважают. Он в какой-то мере мой коллега. Из народных учителей, в революции с 1905 года, в партии большевиков с 1906-го, а в 1907-ом году получил свой первый тюремный срок и ссылку. От фронта не бегал, «оттрубил» на войне с четырнадцатого по декабрь семнадцатого. Уважаю! Интересно, что это ему понадобилось? Если бы что-то служебное, обратился бы к Есину. Тимохин не станет прыгать через голову моего непосредственного начальства.
– Разрешите, товарищ Тимохин?
Тимохин, крепкий дядька с начинавшей лысеть головой, кивнул на стул.
– Жалуются на тебя.
– Ну, на меня постоянно кто-нибудь жалуется, это нормально. Интересно, кто на сей раз?
– Товарищ Аглая сказала, что ты ей недавно нахамил.
По тону понятно, что Иван Васильевич делает вид, будто сердится, хотя сам готов расхохотаться. Но нельзя.
Товарищ Аглая – очередное «чудо», спущенное к нам из Петрограда. С моим прежним недругом, бывшим редактором «Известий», вопрос решили – направили на должность заведующего хозяйственной частью губисполкома, и теперь парень счастлив. А что с этой делать? Её направили укреплять «женский вопрос». Не очень понимаю этой формулировки, ну да ладно. Выглядела барышня колоритно. Короткая кожаная куртка, едва закрывавшая поясницу, нательная мужская рубаха, широченные галифе и кожаный картуз, покрывавший коротко стриженые волосы. Когда она впервые появилась в Череповце, крестились не только старухи, но и видавшие виды чекисты.