За кулисами в Турине (СИ)

Герольды огласили правила конных поединков через барьер. Поединщики должны преломить о противника от трех до семи копий в соответствующем количестве сшибок, точное количество выбирается по предварительной договоренности. Копья любезно предоставляет Карл Савойский, все одинаковые, специально заготовленные к турниру. Доспехи каждый из поединщиков волен выбирать на свое усмотрение, «лишь бы на них не было шипов и иных злых устройств»; тот из соперников, кто во время копейной сшибки упадет на землю, будет считаться пленником победителя и ради своего освобождения будет обязан отдать шлем или иное вооружение даме или дамуазели победителя.
  
Первым выехал к барьеру известнейший кондотьер Просперо Колонна, а против него — прославленный рыцарь Галеаццо Сансеверино.
Оба надели специальные доспехи для конного боя со шлемами в виде жабьей головы.
На шлеме Колонны красовался плюмаж из алого бархата, расшитого золотой нитью. И такая же бархатная попона украшала его могучего коня.
На шлеме Сансеверино был закреплен огромный букет павлиньих перьев, и такой же букет украшал налобник-шанфрьен его коня. Попона же была из небесно-голубого атласа, и на ней были вышиты ангелы с белыми крыльями.
Семь раз бойцы с грохотом столкнулись посередине. Копья длиной в два с половиной человеческих роста легко ломались о доспехи противников, взрываясь фонтаном щепок. Сансеверино преломил шесть копий, и один раз копье соскользнуло со щита. Колонна преломил пять, но одно из копий, которое не сломалось, не только не соскользнуло со щита, но оказалось крепче, чем положено, и чуть не выбило противника из седла.
Герольд объявил победу Сансеверино. Победитель при помощи оруженосцев спешился, снял шлем, сбросил рукавицы и пошел к своему противнику, который тоже раздевался, только медленнее.
— Почти из седла выбил! — сказал Сансеверино, еще не дойдя шагов десяти до собеседника.
Его лицо покраснело, и борода казалась от этого еще более седой.
— Почти не считается, — ответил такой же красный Колонна.
Он осушил большую чашу вина и выдохнул. Сансеверино как раз подошел.
— В бою бы тебя встретить, — сказал Колонна.
Сансеверино поморщился.
— Спина болит, — сказал он, — Если не сдохну, может и встретишь. Чует мое сердце, еще до заката лягу и только Господу ведомо, встану утром сам, или пажи поднимут.
— Скипидар не пробовал? — спросил Колонна, — Мне помогает. Иногда.
— Ерунда твой скипидар. Вот пояс из собачьей шерсти греет.
— Пробовал. Воняет больше, чем греет. Ванна горячая греет, это да.
— А правда. Прикажу-ка я ванну согреть, — Сансеверино повернулся к пажу, — Слышал?
— Как прикажете, господин, — кивнул паж.
— Думал, ты ответишь, что бабы горячие лучше греют, — усмехнулся Колонна, — Вон, смотри, какая красотка.
К барьеру выехала другая пара поединщиков, и рядом с оруженосцами одного из рыцарей стояла высокая дама с весьма впечатляющими формами.
— Красотки греют, когда не болит спина, — вздохнул Сансеверино, — Знаешь, иногда может вот прямо в самом разгаре так свести, что ни сунуть, ни вынуть.
— Да знаю. Ладно спина, она снаружи. Может и в кишках свести, что хоть плачь.
— Расчувствовались мы на старости лет, — сказал Сансеверино и скосил глаза на пажа, который налил для Колонны еще чашу вина.
— Угощайся, — ответил Колонна.
— Просто вино? — Сансеверино взял чашу.
— Нет, со средством от запора. Поверил! Да шучу, пей на здоровье.
Сансеверино выпил, поблагодарил и ушел к себе. К Колонне подошла та самая фигуристая дама.
— Ваша милость, — поклонилась Марта.
Колонна смерил ее недовольным взглядом. Не смог однозначно классифицировать, кто это такая, и спросил, не здороваясь:
— Кто ты?
— Марта Крафт, вдова Маркуса Крафта.
— Не помню.
— Я доставила Вам архив мужа с картами окрестностей Милана.
— Фрундсбергу, наверное. Не мне.
— Меня хотят за это убить.
— Кто?
— Французы. Один рыцарь со своими слугами…
— Просто беги из города.
— Какая неблагодарность.
— Я тебя не знаю. И очень удивлен, что ты смеешь вот так являться ко мне на публике и просить непонятного в награду за неизвестные мне заслуги. Из чьей ты свиты?
— Графа фон Нидерклаузиц.
Марта немного схитрила. Нидеклаузицы — не графский род. Зато по фамилии можно предположить, что они на стороне императора, как и сам Колонна. Де Круа же вассалы короля Франции, и Колонна от них по другую сторону фронта.
— Первый раз слышу. Он за короля или за императора?
— Не знаю. Кажется, был за короля.
Нет смысла врать. Хотя какая разница, старик и так не в добром настроении.
— Так…
Марта уже поняла, что все, чего она добилась, это вызвала подозрения старого кондотьера. И всех, кто следил за ним. И всех сплетников из его свиты. Может быть, это не лучшее, что она могла сделать, но очевидно, больше, чем ничего.
— Прошу прощения, я пойду.
Марта развернулась и быстрым шагом направилась куда глаза глядят.
Колонна перевел взгляд на своих.
— Кто ее знает?
Все пожали плечами.
— Зачем она подходила? Мне это не нравится. Возьмите ее.
— Ваша милость, здесь не Милан.
— Значит, проследите. И узнайте, кто она такая. Имя слышали, запомнили?
Оруженосец кивнул.
Пока Марта говорила с Колонной, Кокки и Филомена стояли неподалеку и как бы любовались благородными спутниками Сансеверино.
— Рад Вас видеть, мэтр Кокки, — поздоровался проходивший мимо оруженосец с девушкой.
— Взаимно, герр Нидерклаузиц, — ответил Кокки, — Мое почтение, сеньора Кармина.
Кокки знал, что Фредерик уплыл из Парпанезе в сторону Пьяченцы на пароме с телегой золота и с тех пор его не видели. Если он жив и на свободе, то есть вероятность, что золото он не утратил. Надо при случае спросить Фуггера, не всплыла ли где-то еще четверть.
Фредерик про события при Парпанезе к этому времени еще вовсе не знал. Дядю Максимилиана он нашел, но не рисковал подойти. Что Кокки тоже влип в золотую кампанию, Фредерик не знал тем более.
— Кто это? — спросила Филомена.
— Фредерик и Кармина фон Нидерклаузиц. Знакомые по Генуе.
— Вечно у тебя какие-то красотки знакомые.
— Она замужем.
— А была бы не замужем, была бы у тебя в постели.
— Если ты можешь думать только про постель, то пойдем и вернемся туда.
— Подожди. Погуляем еще. Я хочу подумать про новое платье, но пока не выбрала про какое. Только не вульгарно-красное, как у твоей старушки.
Кокки промолчал, что Марта не его, и отдельно с большим вниманием промолчал, что она не старушка.
— И перестань пялиться на ее задницу.
— Иди за ней, буду пялиться на твою. Я на работе.
— Не притворяйся. Уж здесь-то ей ничего не угрожает. Ты просто таскаешь меня за ней, чтобы я ревновала.
— Стой. Где Гвидо?
— Где-то тут. Почему опять Гвидо? Работаешь же ты? Или ты не работаешь, ты просто…
— Тихо. За Мартой следят. Я как чувствовал, что нельзя просто засветиться при всех рядом с Колонной, чтобы он ничего не заподозрил.
— Кто?
— Мальчишка в сером.
— При чем тут Колонна? Это же француз.
— Точно?
— Точно. В этих дурацких широченных беретах приехали только французы.
— Французы уже два раза пытались ее убить.
— Желаю им удачи.
— Филомена!
— Что? Всех денег не заработаешь. Ну подумаешь, один раз не спасешь нанимателя. Ладно бы какого-то значимого человека. Но никто же не знает, что ты опекаешь эту толстую немку. Никто тебе не предъявит, если ее даже и убьют. А работу тебе папа найдет, у него работы полно.
— Дон Убальдо, при всем уважении, преступник. И я не буду на него работать.
  
— Дочь его трахать будешь, а работать не будешь? Антонио, ты в своем уме? Ты член семьи или кто?
Кокки промолчал, что когда он женился на Филомене, он намеревался увести ее в собственную семью, а не самому присоединиться к ее семье.