Хозяйка не своей жизни. Развод, проклятье и двойняшки (СИ)

Я сделала вид, что не заметила. В четырнадцать не бывает политкорректности чувств. Бывают резкие слова и такие же резкие перемены лица.
И вот — Адриана шагнула вперёд. Пальцы у неё дрожали так, что я видела это с двух шагов. Она расправила плечи, как мы учили, подняла подбородок и… споткнулась о собственный язык.
— Ники, — начала она слишком официально. — То есть… я хотела… — Она покраснела от воротника до кончиков ушей, щеки заалели так, что мне захотелось сунуть её куда-нибудь в тень. — Я хотела сказать… удачи. И чтобы… чтобы всё было хорошо. И чтобы ты… вернулся. Скорее. Ну… не очень скоро, потому что… учёба… важна… — она зажмурилась на секунду и выдохнула. — Я запуталась.
  
Ники улыбнулся так тепло, что я впервые за утро не тревожилась. Он достал из внутреннего кармана маленькую коробочку, покрытую тёмным деревом.
— Это тебе, — сказал он. — Я заказал у мастера в городе. Сам придумал. Ну… почти сам.
Адриана взглянула на меня, будто спрашивая разрешения, и я кивнула. Она открыла коробочку и застыла.
Внутри лежал тонкий серебряный кулон — лист нашего вяза из сада. Такой же, как тот, под которым они прятались от летнего дождя два года назад, когда Даниэль с мальчишками устроили «пожарную тренировку». По жилке листа тянулась узкая вставка из обсидианового бриллианта. На обороте было выгравировано крошечное: «Дом».
— Это… — прошептала Адри и неожиданно расплакалась — тихо, без звука, как взрослые. — Это очень красиво.
— Чтобы ты не забывала, — сказал Ники, растерявшись от её слёз сильнее, чем от любой драки. — Что у тебя есть место, где тебя ждут. И… — он сбился, — и чтобы ты помнила, что ты — вода. А вода всегда находит дорогу.
Адриана кивнула, совершенно по-детски, и кинулась ему на шею. Я думала, Ники задохнётся — не от объятий, от смысла того, что происходит. Он на секунду замер, потом обнял её в ответ — осторожно, как держат стеклянные вещи, если их очень любят.
— Ну, — прочистил горло Кайонел, и в его голосе пробился тот редкий металл, которым он заставлял мальчишек не путать лево с правом. — Время.
Мы подвели Ники к экипажу. Охранники коротко кивнули мне. Я поправила ворот его куртки — привычка, от которой никак не избавлюсь, — и заглянула ему в глаза последний раз перед дорогой.
— Помни, что правильный ответ не всегда самый шумный, — сказала я. — И что у тебя есть право выбирать. Даже если вокруг считают иначе.
— Я помню, — сказал он и улыбнулся, как в тот раз на кухне, когда у него впервые получилось написать своё имя без подсказки. — До встречи.
Дверца закрылась. Колёса скрипнули, хрюкнула упряжь, и экипаж тронулся к воротам, к дороге, к порталу, к новой жизни — всё это в одном направлении.
Мы стояли, пока пыль не легла. Я уже знала по себе: уходящие заставляют пространство вокруг пару минут звучать тише.
— Я за ней, — почти одновременно сказали Даниэль и Эдрик, когда Адриана резко развернулась и ушла быстрыми шагами в сад.
— Стоп, — сказала я и подняла ладонь. — Вы — нет.
— Но мама! — возмутился Даниэль.
— Леди Катрин, я… — начал Эдрик.
— Нет, — повторила я. — В этот раз — я.
Они переглянулись: один укусил нижнюю губу, второй спрятал глаза в тень шляпы. Я кивнула им обоим: позже. У каждого своё «позже».
Я пошла в сад. Туда, где тень вяза падала на каменную скамью, как всегда — пятном света, наоборот. Адриана сидела, прижав ладонь с кулоном к груди. Плечи — острые, спина — прямая. Я села рядом, не слишком близко.
— Я не буду говорить «не плачь», — сказала я. — Потому что это глупо. Плачь, если хочется.
— Уже, — прохрипела она, даже не улыбнувшись. — Сама вижу.
Мы посидели молча. Ветки шелестели — ровно так, как шумит море на картинках в книжках: будто кто-то шепчет, но слов не расслышать.
— Знаешь, — сказала она спустя минуту, — когда он сказал «вода находит дорогу», я вспомнила, как спряталась около пруда от отца. Маленькая. И казалось, что меня больше никогда не найдут, потому что у воды есть путь. А меня — нет.
— А теперь есть, — ответила я. — И путь, и ты. И это — твои решения. Любить, ждать, учиться. Всё твоё.
Она вздохнула и уткнулась лбом в колени.
— Мне страшно, — тихо призналась она. — И стыдно. Я будто… — она искала слово, — будто предаю что-то, когда так чувствую. Это глупо?
— Нет, — сказала я. — Это жизнь. Она редко совпадает с учебником.
— Ники…— добавила она и замолчала.
— Ники справится, — сказала я. — Он умный. И упрямый. И, что важнее, — достойный. Он поймёт. Или вы оба поймёте, что всё не так. Для этого и придумали время — чтобы понимать.
Она кивнула. Я сделала вид, что не замечаю, как дрожат её пальцы на цепочке кулона.
— А папа? — спросила она вдруг, слишком резко, как будто этот вопрос стоял с утра поперёк горла. — Почему его нет?
Я вдохнула. Этот вдох оказался не легче предыдущих.
— Он делает то, что должен, — сказала я. — И вернётся, когда сможет. А мы делаем то, что должны — учимся жить, не заглядывая каждую минуту на дорогу. Получается плохо. Но это тоже часть обучения.
Она хмыкнула и смахнула ладонью остаток слёз.
— Хорошо, — сказала она. — Я попробую.
Мы ещё посидели. Потом я коснулась её плеча — лёгким, коротким жестом.
— Пойдём. Ринарна обещала нам вишнёвое варенье с тем самым хлебом, — сказала я. — Вдруг у тебя проснётся аппетит иного рода.
— Мам! — она возмутилась именно так, как я и рассчитывала, и впервые за утро улыбнулась.
Мы поднялись. Сад дышал нам в спины. Я оглянулась на вяз — и подумала, что Ники выбрал правильный символ. Дом — не стены. Дом — это те, кого ты провожаешь и за кем идёшь, когда нужно.
А ещё те, кому даёшь второй шанс. Даже если это вдовствующая маркиза, которая еще недавно стояла у наших дверей по чужой воле.
Лайонел всё ещё не возвращался. Но в этот момент я знала: я делала всё, что должна. Иногда этого достаточно, чтобы день сложился. Иногда — чтобы ночь не была слишком длинной.
Мы шли к дому. Я рядом с дочерью, которая впервые в жизни училась быть взрослой не на уроках. Впереди было много работы. Хорошо. Работа — лучший друг тем, у кого сердце слишком громкое.
* * *
Я отпустила Адриану к Даниэлю — они всегда легче дышали рядом, чем поодиночке. Пусть побудут вместе, пока я разберусь с делами.
К обеду мы с Марией собрали её дорожную сумку: записи по расписанию, чистые журналы, список закупок для кухни и… отдельный лист с пометкой «новый педагог — этикет». Мария усмехнулась одними глазами, поцеловала меня в щёку и, как всегда, успела сказать нужное:
— Я справлюсь, Катрин. Ты — береги себя и детей.
— Берегу, — кивнула я. — Олексион встретит тебя у ворот и сопроводит до школы. Он же привезёт Оливию.
— Поняла, — коротко ответила Мария и подтянула шаль. — И перестань забывать обедать.
У ворот уже ждал Олексион. Он проверил упряжь, лениво перекинулся шуткой с конюхом, но глаза у него оставались внимательными — такими, какими они бывают у людей, которые привыкли отвечать за каждого в периметре.
— Заберу вдовствующую маркизу и приедем прямо в школу, — отрапортовал он. — До темноты уложимся.
— И помни условия, — напомнила я. — Испытательный срок. Учительское крыло. Доступ к детям — только при гувернантках или при мне, Марии.
— Помню, — серьёзно кивнул он. — Если хоть что-то не так — верну назад быстрее, чем она успеет распаковать чемодан.
Мы обменялись короткими кивками, Мария поднялась в экипаж, двери хлопнули, колёса скрипнули по гравию — и тишина накрыла двор.
Кайонел остался в поместье. Он обошёл посты, втянул носом воздух — привычка следопыта, — и взялся за основное: тренировка с Даниэлем. Для сына это был лучший канал выпустить пар: час с мечом, час с огненной дисциплиной, час — на сушку ума.
  
Я до вечера рылась в бумагах и людях. Под вечер дом выдохся, и я наконец позволила себе выйти на балкон — глотнуть воздух, который ничего не требовал взамен.