Охота на гончих

Над огнем уютно побулькивал травяным отваром котелок. Неспешно гуляла по рукам чаша, ноздри приятно щекотал горячий ароматный пар с нотками мяты, имбиря и меда. Потрескивали сухие поленья. И негромкий голос рассказчика вторил гулу огня, то затихая, то вновь набирая силу.
– Они приходят с непогодой. Зимой с метелью, осенью с ураганом, летом – с пыльной бурей. Ясное солнце враг им, оно ворота Утгарда на все замки запирает… Я тех тварей единожды видал, лет этак десять назад, вдалеке, и тоже зимой. Девятеро их. Всегда, даже когда с добычей уходят.
Нэрис, машинально придвинувшись к Творимиру, с надеждой уточнила:
– А бывает, что без?
– Не бывает. В первый день не найдут, следующим вернутся. И сызнова вернутся, и опять – пока свое не возьмут. Много я про них слыхал, но чтоб несолоно хлебавши убрались – такого не припомню.
Русич скептически хмыкнул.
– Ну да, – согласился Жила. – Север большой, не всяк друг дружку знает, поручиться не могу. Однако ж земля, сударь, слухами полнится! И у нас каждый знает – уж коли псы Локи след взяли, дак ничем их с него не собьешь. Вы вот давеча, госпожа, про собак говорили. Так не собаки это. То есть по виду-то да, а нутро у них самое что ни на есть человечье. Гнилое только насквозь, проклятое!.. – Дружинник помолчал, сосредоточенно морща лоб, и продолжил: – Давно это было. Еще до прадедов наших, пожалуй. Жил, говорят, где-то близ Тронхейма славный ярл, Сниольф его звали. Силен был, как тур, в бою страшен, да все ж справедлив. Слабейшего не притеснял, сильнейшему уважение оказывал – но земли свои в кулаке держал, под чужаков не стелился и конунгу был надежной опорой. Да вот беда, не стоил тот конунг своего ярла! Даром что правитель не из последних, а все ж нет-нет да и завидовал соратнику. Славе его завидовал. Досадно, вишь, ему было, что его, конунга, меньше собственного ярла чествуют. Досадовал-досадовал, да и озлился вконец. Начал самого себя растравлять: мол, и дружина-то у Сниольфа ладнее, и земли богаче, и жена краше. Про жену некоторые рассказывают, что с нее-де все и началось, да я сомневаюсь. Мало ли на севере красавиц? Уж всяко конунгу не троллиха кривая в супруги досталась… Но так оно там было или нет, уже не важно. Озлился, стало быть, правитель, да и удумал избавиться от ярла, чтоб глаз не мозолил. Для пущего успокоения сам перед собой Сниольфа оговорил – дескать, с такой-то силой да народным уважением каждый рано или поздно о троне задумается – и замыслил злодейство. Сам, понятно, рук пачкать не захотел, подговорил ближайших хёвдингов ненавистного ярла, тех, что послабже духом были, золотом глаза им застил, да сверх того пообещал: чья рука сподвижника в Вальгаллу отправит, тот новым ярлом сей же час сделается!
На лице сухопарого норманна мелькнула гримаса отвращения. Он взял протянутую Хердом чашу, сделал большой глоток и заговорил снова:
– В общем, закружило бойцам головы. Возмечтали они о богатствах, о местечке теплом у конунга под правой рукой. И согласие дали, шкуры продажные… Дело как раз перед большим боем было, а Сниольф богов чтил, то все знали: всегда на капище ночь перед сражением проводил, жертвы приносил Одину. Ну вот хёвдинги и решили его привычку себе на пользу повернуть: выпросились с ним, вроде как охраной, остальных отпустили… А потом дождались, когда ярл в святилище войдет и спиной к ним повернется, да прямо там его и порешили.
– Вот мерзавцы! – ахнула Нэрис. – И что, Жила, неужто этакая подлость им с рук сошла?
– Ну, щас! – высокомерно вздернул подбородок норманн. – Чай, Один и так бы воздал, не замедлился, а уж на собственном капище?.. Вы ж не забывайте, госпожа, – Сниольф воин был могучий, опытный. Нешто он вот так запросто себя зарезать позволил бы?! Конунговым прихвостням повозиться пришлось. Убить-то они его убили, все ж восемь против одного, но шуму наделали: ближние дружинники, кто караул нес, звон мечей услыхали и подняли отряд по тревоге. Предатели, уж конечно, их дожидаться не стали – вскочили на коней и давай бог ноги! Да только от дружины осиротевшей разве ускачешь? Бойцы как Сниольфа убитого увидали, так за оружие схватились и вдогон понеслись, ясно дело…
 
– Эх? – не стерпел Творимир, увлекшись рассказом.
– Догнали, сударь, еще как догнали! В кольцо взяли, круг сужать принялись – и тут началось. В одночасье, сказывают, ветер поднялся, да с дождем, да с ледовым градом, небо облаками заволокло, молнии засверкали. Дружинников едва с седел не посносило! А как проморгались они, так и обмерли. Только что перед ними восемь всадников было, ан уже никого и нету, только лошади с пустыми седлами сквозь строй ломятся. А в кругу, что бойцы ярла стянули, вместо людей – собачья стая. Восемь голов, ровнехонько сколько хёвдингов было. Мечутся, друг на дружку зубы скалят, от мечей пятятся… Дружинники смекнули, что дело нечисто, но от своего не отступились. Попрыгали наземь, воззвали к Одину – и на псов. А те, не будь дураки, шасть – да только их и видели. Будто в дожде растворились, твари проклятые!
Леди Мак-Лайон наморщила лоб:
– Погоди, Жила. Ты говорил, что их всегда девять? А хёвдингов-то восемь, получается?
– Обождите, госпожа, я ж к тому и веду. Убийц было восемь, ваша правда. Да только вы самого главного подстрекателя забыли…
– А! Конунг!
– Он, подлая душа. – Норманн прикрыл глаза, готовясь перейти к самой волнительной части истории. – Он, куды ж ему деться. Я говорил, что бой большой намечался, правильно? А какой бой без конунга? Вот и сидел он себе, значит, в лагере, в собственном шатре, ждал вестей от помощничков. Только не их дождался, а того, кого сам же и приговорил… Дружинники, как стаю упустили, поворотили вспять. Тело ярла из святилища забрали, повезли в лагерь, прямиком к конунгу – для всех-то они друзья были! Подъезжают – а вокруг шатра Хель знает что творится. Бойцы носятся, крик, гам. Дружинники Сниольфа аж заколыхались – решили, что конунга следом за ярлом прирезали. Протолкались они к шатру, поспрошали… И такое услышали, что не поседели едва!
Жила сделал многозначительную паузу. Нэрис, подавшись вперед, широко раскрыла глаза:
– И что же??
– А то, госпожа, что явился к конунгу сам Сниольф – весь в крови, в посеченной кольчуге. Не просто пришел – сквозь полог наружный шагнул, как сквозь воздух. Вперил взгляд в правителя, а глаза молниями сверкают, яркими, как край неба, голубыми да страшными…
Воевода поджался на лавке. Голубые да страшные?.. Не такие ли у давешнего пса глаза были? Брешет Жила, не брешет, а, видно, зверь внутри не драки ради шевельнулся!
– …убийцей его назвал и предателем, – будто издалека донесся до Творимира голос норманна, – и хёвдингов тех грозным словом заклеймил. А после руки изрубленные кверху вскинул да именем Одина проклял – всех девятерых. «Вы, – сказал, – не сыны северу, а пасынки неблагодарные, не человеки вы, – сказал, – а псы безгласые, и людьми называться не смеете! Не держать вам отныне топоров в руках, не громить врага, не пировать с дружиною… И Асгарда не видать вам, тварям, и в Мидгарде проклинаемыми быть во веки вечные!..» Как услышал это конунг, так лицом побелел и в ноги убиенному кинулся. Подлецом себя называл, кулаками в грудь стучал, едва ли не плакал – прощение вымаливал. Но ответил Сниольф: «Не будет тебе от меня прощения, покуда сердцем не покаешься да грех не искупишь. Беги, пес! Земля твоя теперь – ущелья Утгарда [24], место твое – у трона двуличного Локи. А коли родит земля падаль, с тобою схожую, – так приди и возьми ее душу в обмен на свою. Только тем и спасешься, а ныне – беги! Беги да не оборачивайся!»
Глаза Жилы торжествующе сверкнули, будто не легендарный Сниольф, а он сам только что изобличил и наказал обидчика. Нэрис, завороженно внимавшая каждому слову, тихонько вздохнула. Йорни вздохнул в тон леди – не столько от трагичности истории, сколько от восхищения славным ярлом. Старинное предание о псах Локи он слышал многажды, но всякий раз – с замиранием сердца, мечтая, чтоб и о нем, Йорни, когда-нибудь сложили легенду. К сожалению (или к счастью), возможности проявить себя таким же героем, как могучий Сниольф, младшему дружиннику Гуннара пока не представилось…