Охота на гончих
Северянки, накормив мужей, сыновей и братьев до треска поясных ремней, теперь весело пировали вместе с остальными. За главным столом женщин прибавилось тоже: жена и дочь ярла Гуннара, Астрид – супруга одного из сыновей конунга, жены кого-то из хёвдингов [13]… Сам Длиннобородый был вдов, но против дамского общества совершенно ничего не имел – наоборот, подвыпив, ухитрялся строить куры каждой второй. Впрочем, ни они сами, ни их мужья всерьез эти заигрывания не воспринимали. Ну, в настроении конунг, да и на здоровье. «Хоть кому-то весело», – подумала Нэрис. Ее саму шумный праздник уже начинал утомлять. Кроме того, любопытной леди не давал покоя вопрос: что же это за девушка, ради которой Эйнар едва с собственным отцом насмерть не расплевался? И которую чуть было тайком не увез? «Хоть одним бы глазком взглянуть, да уж, верно, не получится… И чем ее родня так Олафу не угодила? Враги кровные, что ли?» Нэрис бросила быстрый взгляд на младшего сына конунга и только жалостливо вздохнула: сидит мрачный как туча, не ест ничего и не пьет даже. Переживает. Мужчины хоть и потешаются над женщинами – мол, у них только одна любовь на уме, но ведь тоже не истуканы каменные. И сам Длиннобородый – разве не любил никогда?
Печальные размышления Нэрис о несправедливости жизни прервал голос уже порядком захмелевшего Гуннара:
– Так что, Олаф, свадьба-то скоро ли? Гостей твоих мы доставили, подарков полны чуланы… Иль до весны парня томить собрался? Вишь, снулый какой сидит, небось невтерпеж!
Старшие сыновья конунга, переглянувшись, крякнули. Хмурый Бьорн отвел глаза в сторону. Эйнар, ни на кого не глядя, потянулся к кувшину с брагой.
– И протрезветь не успеешь, – пообещал конунг, стукнувшись с другом полными кубками. – Уже с Рыжим условились, вас ждали только.
– Так когда ж? – не унимался ярл. – Меня ждал – дак вот он я! И гости тебе, и жених, чего тянуть-то?
– Утихни, – зашептала его супруга, оглянувшись на Эйнара. – Тебе что за печаль? Затуркали беднягу совсем!..
– И правда, батюшка, – поддакнула сидящая тут же дочь. – Оставьте вы сэконунга в покое…
– Цыц, женщины, – отмахнулся Гуннар. И хохотнул: – Чего его жалеть? Чай, не на смерть провожаем! Иль завидки берут, Дагмар, что эдакая добыча – да мимо твоей кормы?
– Батюшка! – возмущенно пискнула та. Жена ярла всплеснула руками:
– И чего несешь-то? Хоть будущего зятя постыдился бы! Залил за воротник и давай языком мести… Шел бы уж на боковую, ведь с лавки валишься!
Она, словно извиняясь, улыбнулась Бьорну, и Нэрис поняла, что «стыдиться» Гуннару следовало именно его. Однако дружинник в ответ лишь снисходительно качнул головой. К невоздержанности командира на язык жених Дагмар, похоже, давно успел привыкнуть. Ярл опрокинул в себя еще одну чашу и утер губы:
– От свалюсь – пойду. Отстань, Тира… Ну так когда, Олаф? Неделя, две? А то, мож, давай завтра?! А чего, дело хорошее!
Эйнар, не донеся кувшина до своей чаши, с грохотом поставил его на стол. Тира, сконфузившись, от души пихнула болтливого супруга локтем в бок:
– Отвяжись от конунга!.. Сам разберется, когда кого женить. На вот, поешь лучше, мучение ты мое! – Она сунула мужу в руки кусок пирога.
Длиннобородый усмехнулся. И, вновь наполнив кубки, сказал:
– Охолонись, Тира. Совсем заела мужика. Давай, Гуннар!.. А насчет пира свадебного не беспокойся – давно уж готово все, завтра Фолькунга известим, чтоб выезжал, да к концу недели и сладим дело.
– Добро! – воодушевился товарищ. Его жена неодобрительно поджала губы. А Эйнар, напрягшись, быстро повернулся к отцу:
– Ты же говорил, не раньше января?
– Гуннар прав, нечего тянуть, – равнодушно отозвался Олаф. – Декабрь, январь – какая разница? Сговорились – так и быть по сему!
Сын не ответил. Но взгляд, которым он наградил любезного родителя, был куда красноречивее слов. Все, кто сидел за столом, поспешно уткнулись в свои миски. Только один Гуннар, лихо тяпнув очередную чарку, недоуменно пожал плечами:
– И чего брыкаешься, Эйнар? Отец тебе добра желает. Ярл Ингольф – человек знатный, богатый. И дочка его самый сок! Косы как огонь, шейка, слышь, лебединая, да и лицом, ежели по мне, очень даже…
– Умолкнешь ты или нет, кобель седой?! – возмутилась измученная Тира. – Чего пристал, говорят тебе? Коли так она хороша, сам иди да женись! Что мычишь, бессовестный? Думаешь, трудно мне от порога до кровати дойти будет?! [14] Распустил слюни, поглядите на него!
– Ну-ну, – забормотал, стушевавшись, тот, – завелась. А чего я-то? Я ж как лучше…
Эйнар скрипнул зубами, резко поднялся из-за стола и направился к выходу. Длиннобородый, не удостоив сына даже взглядом, снова взял в руки кувшин.
– Дурит, – буркнул он. – Ну да ничего. Гуннар!
– Давай, – отозвался ярл, стараясь не глядеть на разгневанную жену. И поднял вверх свою чашу.
Лорд Мак-Лайон, молча наблюдавший за семейной сценой, поколебался с минуту и встал:
– Я вас покину ненадолго…
– Увещевать собрался, что ли? – догадался Олаф, кивнув на громко хлопнувшую дверь. – Этого барана упертого? Брось!
– Если позволите, я все же попробую. Поговорю с ним по-дружески, глядишь, одумается. Вы не серчайте на сына, конунг, отойдет. Время многое меняет.
– Угу, – буркнул Длиннобородый. – Меняет. Если у человека ум есть. Говорю тебе – без толку. Не нарывайся лучше, с Эйнара станется.
Старшие братья безутешного жениха кивнули. Рагнар поднял руку с головы сидящего рядом белого пса и, коснувшись пальцами скулы, скорчил гримасу:
– Да бесполезно уговаривать. Ему под горячую руку что свой, что чужой… Я уже пытался, только по морде же и огреб ни за что. Небось Асгейрова наука. Слова ему не скажи – сразу в торец!..
– Точно, – обронил молчаливый Харальд. – И мне синяков третьего дня насажал, шельма.
Ивар беспечно пожал плечами:
– В меня еще попасть надо. Так что я, пожалуй, рискну.
– Ну, гляди, – сдался конунг. – Тебя предупредили. Иди, коли уверен. Чего в жизни не бывает, может, ты его и проймешь?
– Только, слышишь, держись правее, – добродушно напутствовал Рагнар. – У него с левой удар как будто чуток послабже… Мало ли чего. Таких, как ты, на Эйнара двоих мало!
– Я учту, – краем губ улыбнулся королевский советник и, отвесив хозяину дома легкий поклон, быстро зашагал к выходу.
Творимир, мигнув Ульфу, чтобы сменил, тенью скользнул за командиром. Нэрис проводила обоих тоскливым взглядом – господь свидетель, как же ей хотелось броситься следом! И даже уже не из любопытства – черт с ним!.. Ей было противно сидеть здесь и слушать пьяные разглагольствования близких Эйнару людей, которые его мнение и в грош не ставили. Он не девица, не юнец безусый, он – сэконунг! И пускай он младший, пускай до славы Асгейра ему пока далеко, но неужели он не заслужил права решать сам за себя? «Как Эйнар вообще все это терпит? И зачем? У него есть люди, есть корабль, есть золото, наконец! Знаю, на дворе декабрь, и мы сами чудом доплыли, но… Будь я сэконунгом и главой дружины – да пусть бы только попробовал кто мне такое ярмо на шею надеть!» Нэрис, свирепо сопя, ткнула ложкой простывшую кашу и придвинулась поближе к Ульфу – ей претило даже сидеть рядом с конунгом. А сидеть придется, пока не вернется Ивар. Да будь они не здесь, а в Стерлинге…
Леди Мак-Лайон опустила плечи. Если по совести, на родине все обстояло примерно так же. Только там она была супругой первого советника короля Шотландии и наследницей целой торговой империи, и ей по определению позволялось больше, чем другим женщинам. Легко возмущаться да фыркать из-за спины снисходительного мужа, перед которым дрожит весь двор. А здесь?.. Она всего лишь дочь старого друга. До которой, в сущности, конунгу нет никакого дела. Ему и на собственных детей по большей части плевать. Нэрис, протяжно вздохнув, оперлась локтями о стол.
Ей хотелось домой.