Товарищ "Чума" 10 (СИ)

Раав искривился в ухмылке, его чёрные перепончатые крылья распахнулись шире, отбрасывая на землю колеблющиеся тени. Воздух вокруг него гудел, будто наполненный роями невидимых насекомых.
— Ты пожалеешь, ведьмак! — Он рассмеялся снова, и этот неприятный звук даже заставил ныть мои зубы. — Ты — просто щенок, играющий в магию. Ты даже не понимаешь, с какими силами ты связался!
  
Я не ответил. Просто сжал кулаки и заставил полыхать тот самый огонь, что спал где-то в глубине моей души, за семью печатями страха и сомнений. А если сказать не так поэтично, а по-нашему, по-простому, то просто зачерпнул со всей дури силы из резерва Черномора, и попытался спроецировать совершенно без подготовки очешуенно сложную печать «Гнева».
Архангел… нет, уже не архангел, а демон предвечного Хаоса Раав, внезапно замолчал. Его смех оборвался, как внезапно перерезанное горло. Пустые выпуклые глаза, прикрывшись шершавой непрозрачной пеленой, сузились до щелочек. Демон словно почувствовал, что я могу воспроизвести по памяти и запечатлеть в эфире этот непередаваемо сложный магический конструкт, поистине божественной сложности.
Я еще не успел воплотить даже малой части «божественного гнева», набросав лишь основные элементы, как он уже отпрянул от разделительной черты. Отшатнулся, будто его ударили хлыстом.
— Ты… — Его голос теперь звучал не как единый, а как сотня скрипучих шёпотов, сливающихся в жуткий хор. — Ты — не посмеешь!
— Еще как посмею! — процедил я сквозь сжатые зубы, стараясь не потерять концентрацию.
Раав замер, и его тело внезапно «растянулось» — как будто пространство вокруг него сжалось, а затем резко распрямилось. Его кожа начала пузыриться, чернеть, стекать вязкими каплями на обугленную траву. А из образовавшихся прорех проглянуло «нечто»…
Не кости. Не плоть. Я даже сразу не смог подобрать этому название… Потому что это была пустота… Ничто… Тело демона пульсировало, искривлялось и ломалось, будто кто-то невидимый рвал его грязными пальцами. Поначалу я подумал, что этот так действует на него формируемая печать. Но нет — это отец Евлампий продолжал щедро поливать его Благодатью.
Из-под лопнувшей оболочки вырвался холод — не просто мороз, а та пронзительная и бездонная стужа, что, наверное, живет между звездами. Воздух вокруг демона даже начал кристаллизоваться, покрывая его тело инеем, а в его глазах… В его глазах не было зрачков, только две бездонные черные пропасти, в которых шевелились какие-то горбатые тени.
Перепончатые крылья Раава резко распахнулись, черный едкий дым (мне драло горло и щипало глаза даже за пределами защитного купола) заклубился вокруг его фигуры, и в следующее мгновение он рванул вверх, в свинцовое небо, словно стартующая ракета с Байконура.
Небо «надломилось» — прямо над головой летящего демона возникла чернильная щель, как разорванный шов между мирами. Из неё хлынуло что-то тёмное и «живое» — не вещество, а та самая «пустота», заключенная и в его форму. Раав отступал, но он не просто бежал — он растворялся в этой 'пустоте, словно его пожирал сам ненасытный Хаос.
Но его чудовищные метаморфозы меня не страшили. Страшно было другое — мир вокруг нас тоже «гнулся» и «стонал». Вековечные сосны скрючивались в болезненных позах, а их ветви превращались в сухие костлявые пальцы, пытающиеся кого-нибудь достать. Земля под ногами дыбилась, покрываясь язвами, из которых сочилась чёрная вязкая смола, разъедающая всё, до чего могла дотянуться. Даже сам воздух стал густым, как кисель, и каждый вдох обжигал лёгкие.
— Вы… заплатите… за мой позор! — Голос демона, рухнувший с небес на землю, рассыпался на тысячи мерзких шёпотков. — Я возвращусь и…
И тут «щель» сомкнулась, полностью поглотив его голос. И наступила блаженная тишина.
— Сбежал, сучёнок, — хрипло фыркнул дед Маркей, вытирая со лба пот, катившийся крупными каплями. — Не дурак — понимает, что с Гневом шутки плохи… Да и Евлапич молодец! — Старикан одобрительно хлопнул священника по плечу. — Хоть и враждебный ты рабочему классу элемент — эксплуататор и кровопивец… — по привычке не удержался дед Маркей, но монах не обратил на это ровно никакого внимания.
— Он ушел… но не навсегда, — прошептал отец Евлампий, крестя дрожащей рукой опустевшее небо, зарастившее разрыв пространства. — Он вернётся…
Я усилием воли разметал недоделанную печать и разжал кулаки, сведенные судорогой. В ладонях отпечатались полумесяцы от ногтей.
— Пусть возвращается, — сказал я тихо. — В следующий раз мы обязательно встретим его «с оркестром»! И тогда он у нас, падла, спляшет! И не маленьких лебедей, нет! Железное болеро! Краковяк вприсядку[1]!
Только вот никто не засмеялся. Даже дед Маркей, любивший похохмить, да поерничать, молчал, провожая глазами последние клубы демонического дыма, растворяющиеся в небе, постепенно освобождающемся от магических туч.
Воздух все еще пах горелой плотью, серой и, почему-то затхлой тиной. Трава под ногами все еще подозрительно шевелилась, будто что-то ползло под корнями, а тени казались слишком густыми, словно кто-то невидимый притаился в них, дыша холодом в спину.
Но искажение пространства, вызванного улепётывающим во все лопатки демоном, постепенно сходило на нет, принимая привычный и «здоровый» вид. Вот же весёленькое выдалось утро! Хотя, и ночь была не менее зажигательной. И вчерашний день, и позавчерашний… Когда же всё это кончится? Похоже, что это мой личный крест.
Чернильные тучи, наконец-то, рассеялись, и солнце, словно осторожный свидетель, выглянуло из-за серой пелены. Мы молча побрели назад к поместью — основательно потрепанные, но живые. А могло быть гораздо хуже. Даже мой мертвый, но обычно такой бодрый, дедуля, которому всё нипочём, шагал после этой схватки, понуро ковыряя посохом землю.
— Ты это, Богданыч, — неподражаемый голос деда Маркея внезапно разорвал тягостное молчание, — веди в свой тайный погребок! Надо же нам нерву поправить, после такого… — Он пожевал губами, подбирая подходящее слово. — Непотребства! И ить попы-то, нам не врали — имеются черти! Как есть, имеются! Ты, звиняй, Евлампич, — толкнул он в бок локтем тучного инквизитора, — что я тебе не верил! Вона, как оно повернулось…
— Выходит, что не врали, Онисимович! — Я кивнул, словно в подтверждение слов старика. Вижу, что мир для тебя стал куда больше, чем ты его себе представлял.
Внутри у меня всё ещё горело — и не только от остатков адреналина, но еще и от глобальной прокачки энергии по моим все еще ущербным каналам. Хотя, после получения «философского камня», дело сдвинулось с мёртвой точки.
Погребок встретил нас знакомым запахом сухого дерева, пыли и старого вина. Дед Маркей, не церемонясь, достал из пыльной паутины бутыль, налил себе, отцу Евлампию (который, к удивлению, не отказался), Ване, Черномору и мне. Мертвец вина не пил, а женщины после всего происходящего убежали в особняк — привести себя в порядок после этаких потрясений.
Дед Маркей выпил залпом, крякнул и отер рукавом седую бородёнку. Дождался, пока все накатят выдержанного вина, и тут же налил по второй. И только после этого поинтересовался у мертвеца:
— Богданыч, так чего это за чудо-юдо было? Ты ж, вроде, опознал его мерзкую лупоглазую харю?
— Раав… — после небольшой паузы произнёс покойный дедуля. — Это не просто демон из падших ангелов, старик. Он старше. Гораздо старше…
Я напрягся: ну, нахрена мне это очередное древнее дерьмо? А ведь его рано или поздно придётся зачищать! Похоже, что в последнее время я работаю грёбаным говночистом… Э-э-э, благородным Гераклом на Авгиевых конюшнях. Хотя суть от этого определения и не меняется.
  
— Когда-то давно, еще до начала времен, — дедуля начал издалека, едва ли не «с начала начал», — Раав со своими братцами Левиафаном и Таннином резвились в безбрежном океане Вселенского Хаоса. Ни о какой упорядоченности мира, в итоге созданного Творцом, тогда и речи не шло. Это просто говорится, что вначале ничего не было — просто Пустота. Нет! Вначале был Хаос, нескончаемый, непознаваемый, безбрежный! Сколько это продолжалось, не знает никто — ведь и самого времени тогда не было. А затем пришел Создатель и укротил наших братцев, чтобы вырвать у Хаоса местечко и сотворить Упорядоченное. То есть тот мир, каким мы его знаем…