Фрунзе. Том 2. Великий перелом

По рукам она, конечно, не пошла. Просто умело и без лишних комплексов выбирала себе партнеров, стремясь в первую очередь обеспечить стабильное материальное положение. Именно поэтому она ушла от довольно состоятельного импресарио к режиссеру Александрову в 1933 году. Сделала с его помощью карьеру, обеспечив тем самым себе и своим близким материальное благополучие.
Фрунзе это знал.
Помнил из биографии этой актрисы.
И решил воспользоваться обстоятельствами. Тем более что, кроме внешности и работы в театре, Любовь Орлова обладала отменным воспитанием и умела себя вести. Во всяком случае, за всю свою жизнь ни разу не «залетела» на всяких пошлых или глупых делах и не подставилась. Разве что на сожительство с импресарио-иностранцем можно смотреть косо. Однако политически она была предельно осторожна, не подставлялась и не подставляла своих партнеров.
Это было следствием титанических усилий ее матери – Евгении Николаевны Сухотиной, принадлежавшей к старинному дворянскому роду, имевшей даже родство с Толстыми. В свое время она училась в Смольном институте для благородных девиц и постаралась передать дочери все, что знала, умела и понимала.
Немало над формированием характера постарался и отец – Петр Федорович Орлов, происходивший из дворян Полтавской губернии. Именно благодаря ему в юности семья хлебнула горя еще до революции и войны. Он проигрался в карты и лишился поместья, из-за чего с женой и двумя дочерями был вынужден переехать в крохотное владение под Москвой, где жил совершенно крестьянским образом. Хоть и несколько зажиточным, ведь у них все же имелась целая корова.
Он пытался работать.
И даже как-то устроился при новой власти. Но в 1924 году его выперли из рабоче-крестьянской инспекции из-за дворянского происхождения. И больше никуда не брали. Любовь Петровна вот уже два года как-то тянула на себе содержание родителей. Ее старшая сестра Нонна вышла замуж еще в 1919 году, но жила несладко. Настолько, что особой помощи оказать маме с папой не могла совершенно. Она и сама в ней нуждалась.
Все это удивительным образом переплелось в характере девушки. Хорошее воспитание, трезвость расчетливой мысли, самоконтроль и всецелая фокусировка на материальную обеспеченность. Пусть даже и через жизнь с нелюбимым человеком. Два брака – и оба по расчету. Плюс еще одно такое же сожительство.
Показатель.
Фрунзе же именно такая женщина и требовалась.
Расчетливая, дисциплинированная особа, не подверженная лишним романтическим метаниям. Любовь? Какая к черту любовь? Просто сделка. Взаимовыгодная.
Некоторую пикантность ситуации придавал тот момент, что родители самого Фрунзе происходили из крестьян. Отец молдаванин, Василий Михайлович, был из крепостных Херсонской губернии [2], выросший аж до военного фельдшера. Мать русская, Мавра Ефимовна, из крестьян Воронежской губернии.
И тут потомственная дворянка.
Мезальянс. Если в былые годы. Сейчас же – вполне обычное явление. Скорее даже мезальянс, но наоборот. Впрочем, товарищи по партии отреагировали на выбор Михаила Васильевича нейтрально. Во всяком случае если кому-то что-то и не нравилось, то это самому наркому не предъявляли. Даже за его спиной.
Женился и женился.
Происхождение жены неправильное. Но и не криминальное. Чай, не Романова или Виндзор. Остальное же мало кого волновало. Во всяком случае, серьезно. Куда важнее было ее отношение к советской власти и поступки. Хотя бы сейчас, в 1920-е годы. А дальше… дальше Михаил Васильевич надеялся не допустить катастрофы 1930-х…
– Как прошел день? – поинтересовалась супруга, обнимая Фрунзе.
– Тяжело. Но плодотворно, – мягко ответил муж, улыбаясь.
– А у нас все готово. Только тебя и ждали.
– Что готово?
В этот момент из комнаты, не выдержав, выбежал его сын. Не усидел. Бросился к отцу на ручки. Следом выглянула улыбающаяся дочь.
В квартире уже все собрались.
День рождения.
Сам-то он о нем совсем и забыл или, скорее, забил. Даже с работы пораньше не стал уходить. Однако здесь были все – и мама, и тесть с тещей, и друзья-товарищи, и кое-кто из коллег. Целое столпотворение. И все они пришли его поздравить.
  
Тесно вышло.
Можно даже сказать, что едва ли не друг у друга на головах. Но никто не был в обиде. Все эти люди привыкли к лишениям и трудностям, поэтому такие посиделки их не смущали.
– С днем рожденья! С днем рожденья! – закричали гости, когда он переобулся и вошел в залу с детьми на руках.
Сзади его обняла молодая супруга. И он как-то оттаял. Не хотел же праздновать. Но все равно – собрались. Тайком от него. Вон даже Дзержинский пришел, с которым сегодня по работе пересекались. И молчал же. И не только он…
Фрунзе растаял.
Это было неожиданно и приятно.
Так-то он праздновать не хотел. Работы было слишком много, чтобы отвлекаться на такие торжества. С 1 января 1927 года были утверждены новые уставы, форма, личные звания и знаки отличия, награды и масса новых наставлений, принятых совокупным единым пакетом. И теперь это требовалось внедрить на практике, а не на бумаге.
Так что нарком от усталости иной раз едва не падал.
На местах дела буксовали.
В частях постоянной готовности, понятно, все прошло довольно гладко. А вот дальше… доходило местами до откровенного саботажа.
 
Глава 2
 
1927 год, февраль, 5. Москва
– Как твое самочувствие? – поинтересовался Фрунзе, входя к Дзержинскому.
– Не дождетесь, – шутливо ответил он, запомнив понравившуюся присказку Михаила Васильевича.
– И это хорошо, – расплылся в улыбке нарком. – Но выглядишь уставшим. Замученным. М-да. Уезжать на юг и бросать дела нам обоим чревато. Надо бы где в ближайшем Подмосковье сделать санаторий. С процедурами, бассейном, массажем и диетическим питанием. Чтобы и здоровье поправлять, и руку на пульсе держать.
– Не будет ли перегибом? – немного нахмурился Феликс Эдмундович.
– Так не только для нас. Что в РККА, что в ОГПУ и НКВД хватает людей, которые надорвали свое здоровье на работе. И их нужно лечить. Вот – подобрать врачей, процедуры, и вперед. Пускай оздоравливаются. Ну и мы заодно.
– Ну если так, то да.
– Я слышал, что в Сиаме или где-то в тех краях есть настоящие мастерицы массажа. Даром что женщины. И не смотри на меня так. Никакого разврата. У них культура массажа очень развита. А это, по сути, мануальная терапия, которая сильно улучшает состояние тела. Особенно при такой, как у нас, сидячей работе. К ним бы я еще добавил какой-нибудь спорт легкий. Плаванье регулярное. И так далее.
– Ничего в этом не смыслю, – покачал головой Дзержинский, – но я поддержу. Дело хорошее…
Дальше они перешли к кадровым вопросам.
К лету 1926 году в ОГПУ числилось чуть больше 1,2 тысячи сотрудников. При этом в центральном аппарате находилось порядка шестой части.
Вот с центрального аппарата Дзержинский чистку и начал.
Ягода все еще сидел в подвале. Менжинский отправился на пенсию по состоянию здоровья и был «сослан» на лечение на Кавказ. Остальные – почти все руководители и начальники этого аппарата – также либо «вышли на пенсию», либо «бежали», либо были прямо арестованы. Равно как и многие их подчиненные.
Для закрытия ответственных, ключевых должностей Феликс достаточно просто нашел людей. Подтянул из НКВД. Благо, что их требовалось немного.
А вот для должностей попроще людей уже у него не хватило. Во всяком случае, проверенных и более-менее подготовленных. Подтягивать кадры из регионов не хотелось. Они не были проверены. И, судя по всему, имели как бы не бо́льшие проблемы, чем в центральном аппарате. Он обратился к кадровому резерву армии, то есть к Фрунзе. И в самые сжатые сроки в ОГПУ стали поступать «фельдфебели» и «вахмистры» старой службы на строевые должности.