Хитрожопый киборг (ЛП)

Я даю ей несколько секунд, чтобы она перестала рыдать, а потом даю еще несколько. Я смотрю на небо, замечая цвет и насыщенность, из-за которых трудно разглядеть пейзаж.
— Наступают сумерки, — говорю я ей. — Скоро станет слишком темно, чтобы разглядеть могилу Джоэла. Ты голодна?
Она качает головой, показывая, что это не так, но, к моему замешательству, заставляет себя подняться на ноги и отрывисто объявляет:
  
— Ужин скоро будет готов.
Я засыпаю Джоэла землей и обнаруживаю, что, пока я копал, Бекки собрала все камни, о которые ударилась моя лопата, и сложила их стопкой.
Как полезно.
Я размышляю об этом, пока работаю. Что помощник может быть полезен.
Камень за камнем я перекладываю на его могилу, чтобы отпугнуть хищников, и, возможно, позже камни послужат ей указателем, по которому она сможет найти, где похоронена ее умершая пара, если ей захочется навестить его, как это делают слоны со своими погибшими любимыми.
Ужин состоит из фасоли, стейка, хлеба и консервированных фруктов на десерт. Ничего из этого мне не знакомо, хотя я много раз слышал об этих предметах в видео.
Ничто из этого не имеет вкуса домашней еды, к которой я привык, и я чувствую острую боль, которую определяю как тоску по дому. Я никогда не чувствовал этого, пока не покинул океан, потому что до этого момента он всегда был моим домом.
Теперь мой дом — эта усадьба.
Я благодарю Бекки за приготовление этой необычной еды, и она угрюмо кивает над своей тарелкой. Мы сидим за столом, где Пако нашел свое красочное блюдо из сорняков, чтобы полакомиться им ранее в этот день. Рифленая стеклянная посуда, в которой они хранились, исчезла, как и любые следы самих сорняков и пролитой воды.
Прежде чем мы поели, я повесил свою шляпу на гвоздь у двери, и мы взялись за руки за столом над нашими тарелками и поблагодарили Создателя за угощение. Мне скорее понравился этот ритуал начала — он прямо как в видео, — и мне интересно, какими будут вечерние ритуалы. Когда трапеза заканчивается, Бекки бормочет, что лошадей еще нужно устроить на ночь. Поскольку я никогда раньше не распрягал лошадь, она берет на себя командование, а я помогаю, наблюдая за ее действиями и жадно слушая указания, запоминая все, каждую последовательность.
Все снаряжение хранится в кладовке в сарае, а лошадей выпускают на пастбище.
Бекки запирает Пако в стойле, объясняя, что он «жеребец» — некастрированный самец, — и поэтому его нельзя выпускать к другим лошадям, так как среди них есть две кобылы.
Я предполагаю, что это выражение горя. Интересно, как долго длятся периоды человеческой скорби.
— Хотя, похоже, что они на одной волне, — размышляет Бекки, вытирая лицо усталой рукой.
— Лошади общаются на волнах? — с интересом спрашиваю я.
— Не буквально, но ты видел, как он к ним подлизывался? Это катание и движения губами? Жеребцы ухаживают совсем по-другому. Поэтому, когда осел-жеребец пытается ухаживать за кобылой, она вряд ли понимает, что он делает. Это как будто они говорят на двух совершенно разных языках.
Пако жалобно орет — неприятный, но одинокий звук, который Бекки идентифицирует как рев, — все время, пока мы идем к дому, чтобы помыться.
— С делами покончено до завтра, — глухо объявляет Бекки, когда я следую ее примеру и вытираю руки полотенцем, продетым в круглую деревянную петлю рядом с кухонной раковиной.
— Значит, пора спать? — спрашиваю я.
Со странно горящими глазами и еще более странно горящим мозгом она встречает мой пристальный взгляд, тяжело сглатывает и обхватывает себя руками, прежде чем утвердительно кивнуть.
— Есть ли здесь ванна, где я могу немного помокнуть? — я спрашиваю ее. Ранее я достал свои вещи из седельных сумок гнедого и положил на покрытую стеганым одеялом кровать в комнате Бекки.
Она смотрит на меня с недоумением, поправляясь, и ее рука тянется к пояснице. Затем она возится с кастрюлей на плите, которую ранее смазала маслом, слегка подвигая ее, будто не может решить, стоит ли ее поправить.
— Отмокнуть, ты имеешь в виду, и вообще здесь есть душ. Я тебе покажу.
Она так и делает, и демонстрирует, как с ним обращаться, когда узнает, что я им никогда не пользовался.
— Что случилось? — спрашивает она, оглядываясь на меня и поворачивая ручки подачи воды в положение «выключено».
Я встречаюсь с ней взглядом.
— Ммм?
— Ты хмуришься.
— О. Я просто надеялся, что здесь будет ванна. Я бы предпочел понежиться в чем-нибудь, наполненном водой. Понимаете, я скучаю по ощущению океана. Но это подойдет, — говорю я, указывая на стоящую душевую кабинку. — Спасибо, Бекки.
Я начинаю расстегивать рубашку.
Она бросается к двери, двигаясь неуклюже и торопливо, её тело странно скованно. Она выходит и закрывает за собой дверь, но прежде чем она закрывается полностью, в комнату доносится ее голос.
— Как тебя зовут? — спрашивает она меня.
Я дарю ей одну из своих отрепетированных улыбок, но это пустая трата моих усилий: ее больше нет в комнате, чтобы увидеть, и я знаю, что она не может видеть меня, потому что видна только ее рука на ручке, даже голова не высовывается из-за двери.
— Уильям Фредерик Коди, — говорю я ей. — Я выбрал имя в честь известного человека в земной истории Запада. Его шоу-псевдоним был Буффало Билл, и мне, возможно, тоже понравилось бы, чтобы меня так называли.
Она никак не реагирует на мое имя или на мой возможный псевдоним, за исключением краткого колебания перед тем, как закрыть дверь.
Когда я выхожу из душа, одетый в чистые джинсы, запасную рубашку и чистые носки, но без ботинок, я нахожу ее моющей столешницу на кухне.
Пол, на котором умер ее супруг, выглядит и пахнет так, как будто его тоже мыли.
Поскольку мне больше нечего было делать, я иду в уборную, беру тряпку, прополаскиваю ее, беру ведро с мыльной водой, стоящее на кухонном полу, и макаю в тряпку в него.
Я сажусь на корточки рядом с ней и начинаю стирать пятна с соседнего шкафа, которые мой нос определяет как брызги крови.
— Что ты делаешь? — спрашивает она хриплым голосом.
Я бросаю на нее взгляд.
— Убираюсь?
Она оглядывает меня с ног до головы.
— Это «черная работа». Ты любезно назвал это моими обязанностями.
Я чувствую, как мои брови на мгновение приподнимаются, прежде чем нахмурится в раздумье.
— Ты не хочешь делиться задачами?
— Я не буду останавливать тебя, если ты захочешь помочь. Особенно… — она вытирает руку о перепачканный фартук и прижимает к спине, ее и без того страдальчески выглядящее лицо искажается еще большей болью. — Не сегодня.
Технически, она только что остановила меня, но я не указываю на это. Я возвращаюсь к мытью.
— Эм, — начинает она, и я искоса смотрю на нее. Ее глаза очень красные. Интересно, сколько воды и соли ей нужно употребить, чтобы восполнить запасы после того, что она потратила на выработку слез. — Почему ты носишь свою повседневную одежду?
Я смотрю на себя, затем снова на нее.
— Какую одежду обычно носят в этих краях? В видео, которые я смотрел, были изображены ковбои, спящие прямо на своих лошадях, вообще никогда не переодеваясь.
Она несколько раз моргает, прежде чем поворачивает только подбородок в сторону, широко раскрывая глаза, продолжая смотреть на меня. Это выражение лица, которое я раньше никогда не видел, и я не знаю, что оно означает.
— Ну, если в видео так показано, значит, это точно правда.
Я пожимаю плечами.
— Это было мое предположение.
Я возвращаюсь к мытью.
Она тоже.
— Это был сарказм. Нельзя верить всему, что видишь в фильмах. Я имею в виду, конечно, есть парни, которые, вероятно, ездят по прериям и не очень часто меняют одежду, но в реальной жизни большинство мужчин «в этих краях» ложатся в постель в боксерах. Пижамные штаны, что-то в этом роде.
  
Я скосил на нее глаза.
— И я должен?
Любопытство играет в ее мозгу и на ее лице.
— Что ты носил, когда жил в океане?