Такие лжецы, как мы (ЛП)

— Если твой отец может буквально вышвырнуть тебя на улицу и оставить ни с чем, значит, ты плохо справляешься со взрослением. Если бы я была богатым плейбоем с доступом к миллиардам и таким шатким контролем над собственной судьбой, можешь не сомневаться, у меня были бы планы от А до Я на случай, если мне понадобится парашют. Но вместо этого ты оседлал папочкин хвост. Как тебе не стыдно.
  
Каллум опускает брови и бросает на меня злобный взгляд.
Я не позволю этому лицу сбить меня с пути, но попытка не пытка.
— Наблюдение третье: до декабря осталось всего несколько месяцев. Если предположить, что ты знал об отцовском плане отрезать тебя от семьи, если ты не женишься, то для парня, которому есть что терять, ты очень долго медлил. Это говорит о том, что помимо того, что у тебя плохо с деньгами, твои навыки самомотивации оставляют желать лучшего. Четвертое наблюдение: возможно, это потому, что быть вонючим богачом не способствует воспитанию характера.
Я вижу, что Каллум хочет что-то сказать, но сжимает челюсти и просто молча смотрит на меня. Обжигающе горячее, немигающее молчание.
Кажется, я начинаю получать удовольствие.
Сделав еще один глоток мартини, я продолжаю.
— Ты признался, что не хочешь жениться, а значит, из тебя наверняка получится ужасный муж.
Он складывает руки на груди и выдыхает тяжелый, напряженный вздох.
— Вздыхай сколько хочешь, это правда. Что приводит нас к наблюдению номер... — Задумавшись, я морщу лоб. — Какой там номер был?
— Такое ощущение, что их тысяча.
Не обращая внимания на его угрожающий тон, я говорю: — Думаю, пять. Или шесть. Неважно, это не имеет значения. Но ты упомянул сумму в десять миллионов долларов еще в магазине. Если у тебя есть столько денег, чтобы бросить их совершенно незнакомому человеку, можешь не слушать своего отца. На эти деньги можно безбедно прожить всю оставшуюся жизнь.
Каллум медленно моргает, как бы недоверчиво. Я понимаю, что он думает, будто я сказала какую-то глупость.
— Ты хочешь сказать, что не смог бы безбедно жить на десять миллионов долларов?
— Конечно, смог. Месяц.
Я бормочу: — Я знала, что у тебя плохо с деньгами.
— К твоему сведению, я отлично управляю деньгами.
— Конечно. Просто у тебя нет ничего своего. И я еще не сказала, что тебе пора говорить.
Глядя на меня, он увлажняет губы.
Этот простой жест настолько сексуален, что я теряю остатки самообладания и говорю: — Последнее замечание — все это слишком удобно.
— Что именно?
— Это. Ты. Твое нелепое предложение выйти замуж и получить кучу денег, чтобы спасти меня именно тогда, когда я больше всего в этом нуждаюсь.
Каллум пожимает плечами, изображая беззаботность.
— Может, тебе повезло.
— Ха! Нет, это не так, уверяю тебя. Здесь должно быть что-то другое. — Я подозрительно оглядываю ресторан, пытаясь обнаружить скрытые камеры.
— Хорошо, Эмери. Ты поймала меня. Я скажу тебе правду.
Оглядываюсь на Каллума и вижу, что он смотрит на меня с той же холодной беспечностью, а на его скульптурных губах играет маленькая загадочная улыбка.
Его тон мягко насмешлив, он говорит: — Я был одержим тобой много лет. Наблюдал издалека, планировал, интриговал, ждал подходящего момента, чтобы сделать тебя своей. Теперь все мои планы оправдались, и этот момент настал.
Его загадочная улыбка становится все шире.
— Здравствуй, маленький ягненок. Добро пожаловать в логово льва.
Я закатываю глаза.
— Твое чувство юмора так же плохо, как и твои навыки управления деньгами.
Замечаю, что Софи смотрит на нас со стойки хостес, расположенной в другом конце ресторана. Она разминает руки и выглядит на грани панического приступа. Я жестом приглашаю ее подойти, потому что мне нужно выпить еще.
Когда я снова смотрю на Каллума, он держит виски, медленно крутя его в стакане и глядя на меня полуприкрытыми глазами.
Он все еще улыбается.
После прихода Софи я заказываю еще один мартини и куриный салат. Каллум берет себе дюжину сырых устриц, террин из фуа-гра, стейк вагю весом в десять унций с соусом из черных трюфелей, картофельное пюре, лобстера и спаржу на пару, завернутую в бекон.
Не поднимая глаз от размера его заказа, Софи говорит: — Мне принести еще и бутылку Peter Michael, сэр?
— Да. 2012 года. Вместе с бокалом Sancerre к устрицам и Sauterne к фуа-гра. И большой бокал Pellegrino.
— Очень хорошо, сэр. Будет сделано.
В недоумении наблюдаю за ее уходом, гадая, сколько еще людей присоединится к нам за обедом. Судя по заказу, бригада строителей прибудет с минуты на минуту.
— Ты всегда ешь так, будто это твой последний ужин?
Каллум отвечает хриплым голосом: — У меня хороший аппетит, — а затем делает глоток виски. Его горящие темные глаза встречаются с моими через хрустальный ободок бокала.
Моя улыбка кроткая и нервная. Мне лучше заставить его говорить о чем-то другом, кроме его аппетита, иначе мое влагалище захватит контроль над остальными частями тела и устроит переворот. Я готова запрыгнуть на стол, схватить его за голову и впечататься промежностью в лицо бедняги.
— Ты выглядишь взволнованной, — замечает он, глядя на меня. — Все в порядке?
— Конечно! — говорю я. Потом смущенно кашляю и снижаю громкость. — Просто не каждый день миллиардер с расстройством пищевого поведения делает мне предложение руки и сердца. То есть, конечно, такое случалось и раньше, — мой смех звучит безумно, словно кто-то приставил пистолет к моей голове, — но только не на этой неделе. О, это напомнило мне.
— О?
— Ты не знаешь, замужем я уже или в отношениях.
— Разве? — Он усмехается и делает еще один глоток виски.
— Фу. Ты снова такой самодовольный. Как же это раздражает.
Когда Каллум поднимает брови и пристально смотрит на меня, я краснею.
— У меня есть склонность высказывать свои мысли вслух. Прости.
— Не стоит. Это освежает.
Я некоторое время изучаю выражение его лица.
— Когда люди целуют твою властную миллиардерскую задницу весь день напролет, становится скучно, да?
Каллум смеется.
Похоже, это неприятно удивило его, потому что он резко останавливается и с грохотом ставит виски на стол, а затем оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что никто его не слышал.
Его реакция заставляет меня улыбаться. По крайней мере, я не единственная, кто испытывает дискомфорт.
— Не волнуйся. Я никому не скажу, что ты проболтался. Это будет наш маленький секрет.
Он снова встречается с моими глазами. Его взгляд становится оценивающим.
— Ты умеешь хранить секреты?
— Нет. Это была просто фигура речи. Все мои друзья знают, что нельзя говорить мне ничего, что они хотят сохранить в тайне, потому что все остальные мои знакомые узнают об этом в течение двадцати четырех часов. А ты?
— Да. Очень хорошо.
Когда я молча смотрю на него, поджав губы, Каллум говорит: — Не думай об этом слишком много.
— Говорить женщине, что она не должна слишком много думать, так же опасно, как и говорить ей, что нужно успокоиться, когда она злится.
Слабая улыбка приподнимает уголки его губ.
— Я лишь имел в виду, что из-за бизнеса я должен уметь хранить секреты. Меня воспитали так, что я держу свои карты близко к груди. С тем положением, в котором находится моя семья, мы никогда не знаем, кому можно доверять. Поэтому мы никому не доверяем.
  
— Что, совсем никому?
— Никому за пределами семьи.
Я на мгновение задумываюсь.
— Похоже на жалкое существование.
— Это не так.
— Мне придется поверить тебе на слово. Полагаю, это означает, что мне придется научиться хранить секреты. В смысле, раз уж я собираюсь стать членом семьи и все такое. — Я смеюсь и проглатываю последний глоток мартини.