Такие лжецы, как мы (ЛП)

— Спрыгнул с моста.
— Не думаю.
— Отлично. Привяжи веревку к одной лодыжке, потом спрыгни с моста и виси над ним несколько дней, пока кто-нибудь не заметит, что ты висишь, и не спасет тебя.
Когда он снова целует мою шею, я говорю: — Клянусь всем святым, если ты попытаешься трахнуть меня прямо сейчас, я покончу с жизнью твоего пениса.
Этот приглушенный звук позади меня — смех. Затем он берет себя в руки и серьезно говорит: — Я обещаю, что не буду пытаться трахнуть тебя прямо сейчас.
  
Я говорю с язвительным презрением: — О, ты обещаешь? Как обнадеживающе.
Через мгновение Каллум вздыхает.
— Если я скажу, что сожалею, ты мне поверишь?
— Я не знаю. Попробуй.
— Мне очень жаль.
— Я тебе не верю.
Он снова вздыхает.
— Хорошо. Потому что это была ложь.
В разочаровании стучу кулаком по матрасу. Теперь я не сплю, вибрирую от злости, желая, чтобы у меня хватило сил оторвать ему голову и бросить ее через балкон в море.
— Мне жаль, что я причинил тебе боль. Это правда. Но мне не жаль, что ты моя жена.
— Или что я, видимо, никогда не смогу развестись с тобой, да? Как, черт возьми, ты это устроил?
— Наша семья тесно связана с Папой. Мы обратились к нему с просьбой.
— Папа задолжал вам?
— Мы уберегли потенциально неудобную личную историю от попадания в новости.
Я не могу поверить, что это моя жизнь.
Каллум массирует напряжённые мышцы моей шеи и плеч, разминая их сильными пальцами, пока я не начинаю ненавидеть его чуть меньше.
— У меня есть вопросы.
— Спрашивай меня о чем угодно. Я скажу тебе правду.
— Не стоит так опрометчиво разбрасываться такими словами, миллиардер. Я не уверена, что ты понимаешь их значение.
— Я больше никогда не буду тебе лгать. Я скорее умру, чем причиню тебе боль. Клянусь своей жизнью.
Я хочу обвинить его в мелодраматизме и нелепости, но он убедительно раскаивается, поэтому я лишь слегка рычу в глубине горла.
Затем говорю: — Ты думал, я настолько глупа, что никогда не узнаю?
— Нет. Я знаю, какая ты умная. Просто подумал, что у меня будет немного больше времени, прежде чем ты это сделаешь.
— Время для чего?
— Чтобы ты влюбилась в меня.
Опять это. Этот человек нуждается в терапии больше, чем я.
— Ты ведь понимаешь, что манипулировать кем-то, чтобы заставить его испытывать к тебе чувства, неэтично?
Наступает долгая пауза.
— Забудьте об этом. Следующий вопрос. Что бы ты сделал, если бы я не согласилась на контракт?
Еще одна пауза, более напряженная.
— Может, стоит оставить это на конец?
— Тебе лучше начать говорить, пока я не начала кричать.
— Ты, наверное, начнешь кричать, когда я скажу тебе ответ.
Я снова рычу. Каллум говорит: — Ладно. Вот правда. Не говори, что я тебя не предупреждал. Мой запасной план состоял в том, чтобы похитить тебя и держать в заложниках, пока ты не влюбишься в меня из-за стокгольмского синдрома.
Я задыхаюсь от возмущения.
— Что?
— Я уверен, что в конце концов ты бы одумалась. Как ты знаешь, я могу быть очень обаятельным, когда мне это нужно.
— Тебе лучше уйти.
— Ты не можешь ставить мне в вину то, что я сделал именно то, о чем ты меня просила.
— Нет, но я могу приписать тебе, что ты сумасшедший!
Его тон становится рассудительным.
— Я не сумасшедший. Я вполне разумен. Просто моя этика немного более гибкая, чем у других людей.
— Гибкая?
— Нет, не пытайся перевернуться. Разговор пока идет плохо, так что давай оставим тебя на боку, лицом от меня. Так ты не сможешь выцарапать мне глаза.
— Ты удивишься, что я могу сделать, когда расстроена. — Я тяжело и сердито выдыхаю, а затем начинаю снова. — Два других моих парня, которые были у меня за последние четыре года, Крис и Брэндон. Их ты тоже прогнал с ножом у горла?
— Не Криса. Он сам бросил тебя.
Когда Каллум не продолжает, я поворачиваю голову, пытаясь разглядеть его лицо.
— А что с Брэндоном?
— Это он украл твою Visa и предъявил все эти обвинения.
— Нет!
— Да.
— Как ты узнал?
— Я не уверен, что ты хочешь это знать. Но я поговорил с ним, чтобы дать ему понять, что в его интересах исчезнуть из твоей жизни.
Поговорил. Представив, как он держит Брэндона за лодыжки вверх ногами на крыше здания, я вздыхаю.
— А как же пистолет в твоем комоде и все остальные вещи в кейсах?
— Киллиан хранит свои запасы по всему миру. Мой дом — один из десятков. Я не уверен, что их сотни, но знаю, что он еще не просил меня держать что-то слишком вопиющее, так что это меня устраивает.
— Что именно?
— Чемоданная ядерная бомба.
Мои глаза расширяются.
— Ты шутишь.
— Нет.
— Значит, он торгует оружием?
— Нет, но иногда ему приходится изымать оружие массового поражения из владения некоторых людей, которые не должны им обладать. Например, у диктаторов. Деспотов. Они почему-то очень любят чемоданные ядерные бомбы.
У меня голова идет кругом, и я слабо отвечаю: — Конечно. Почему бы и нет? Они такие портативные.
Губы Каллума касаются моей щеки, поднимая волосы на руках. Он шепчет мне на ухо: — Спроси меня, почему я так одержим тобой.
Нервничая, я сглатываю и поворачиваю голову.
— Нет. Давай не будем об этом. Я еще не готова к тому, чтобы ты включил свое обаяние. Я, наверное, все еще навеселе после всех этих Mai Tais. Вот еще один вопрос: что за неразрешенное дерьмо между тобой и твоим отцом, о котором ты упоминал? И то, о чем я подслушала ваш разговор на кухне той ночью, — что это было?
Каллум вздыхает, гладя мои волосы. Затем проводит рукой по моей руке, пропуская свои пальцы сквозь мои.
Я позволяю себе это, хотя знаю, что не должна.
— Мой отец был связан с организацией Киллиана много лет, задолго до того, как я что-либо о ней узнала. Когда шесть лет назад у него диагностировали диабет, он решил, что я должен заменить его и занять его место. Мне не хотелось. Я не из тех, кто спасает мир, но у меня не было выбора.
Я помню, как Арло вскользь сказал, что Каллум был принят во что-то. Наверное, он имел в виду именно это.
— Что за организация у Киллиана?
— Это тринадцать влиятельных людей. Связанных людей. Главы семейств, вроде моего, чья деятельность распространяется на весь мир, или такие личности, как Киллиан, которые знают всех и вся и могут добиться чего угодно. Мы работаем в обход закона, делая то, что часто не под силу правоохранительным органам.
Я вспоминаю, как Киллиан говорил, что его работа — спасать мир, и удивляюсь его высокомерию.
— Итак... Боже, я даже не знаю, что спросить дальше. У этой организации есть название?
— Тринадцать.
Я на мгновение задумываюсь над этим.
— А что, если добавить еще членов? Станет ли это «Четырнадцать» или «Пятнадцать»? Менять названия можно бесконечно.
Он усмехается.
— Именно так Рейна и сказала.
— Кто такая Рейна?
— Та, с кем тебе обязательно нужно познакомиться.
— Нет, сделай лучше.
— Хорошо. Она глава итальянского преступного синдиката.
Я хмурюсь, потом сажусь, поворачиваюсь и смотрю на Каллума сверху вниз.
— Преступный синдикат? То есть мафия? Я думала, Киллиан спасает мир. А разве мафия — это не плохие парни?
Каллум смотрит на меня нежными глазами и мягко сжимает мою челюсть в своей большой грубой руке.
— Вопросы добра и зла никогда не бывают простыми. Ничто не бывает чисто черным, как и ничто не бывает чисто белым. Важно намерение, даже если по пути прольется кровь.
— Благими намерениями вымощена дорога в ад. Слышал когда-нибудь эту поговорку?
— Конечно. Но это чушь. Дорога в ад на самом деле вымощена молитвами трусов, которые считают, что достаточно раз в неделю посидеть в церковной лавке. Если Бог существует, ему плевать на молитвы. Он хочет видеть, готовы ли вы принять участие в игре, а не просто поприветствовать его несколькими красивыми гимнами в воскресенье, а потом пойти домой и спрятаться, пока зло бушует на улицах.