Фиктивная жена герцога Санси (СИ)

— Понимаю, — кивнула. — Так вот почему в Париже так плохо пахнет.
— И поэтому тоже, — теперь уж и Элиза улыбнулась по-настоящему.
Жил Оберон не бедно, но и особых богатств в доме не было. Или они не выставлялись напоказ. Вся большая комната на первом этаже была уставлена работами камнереза — чашами, ковшиками, вазами, статуэтками. Оберон не блистал особым талантом, но вещи оказались красивыми и добротными. А главное — их можно было применять, а не просто поставить в буфет или в угол, чтобы смахивать с них пыль. Меня усадили за длинный стол, Элиза тотчас достала из-под салфетки хлеб, налила в миску горячего супа, а Оберон откупорил новую большую бутыль и налил в три кружки ароматного пенного эля.
— Что же, демуазель де Клери, как поживают твои родители? Славные они у тебя, хорошие люди!
— Ох, — сказала я. — Да ты же ничего не знаешь. Они умерли. Маменька в родах, уж восемь лет как… А папеньку застрелили в лесу на охоте за три месяца до этого.
— Горе какое.
Они оба закачали головами, Элиза даже всплеснула руками:
— Бедные вы, бедные! Как же теперь?
— Ничего, справляемся, — улыбнулась я грустно. Память о родителях вызвала болезненный укол в сердце, но прошло уже столько лет, что я научилась справляться с горем. Ведь я старшая в семье, я герцогиня де Лансель и де Монтферрас! И не на вечерние посиделки приехала в столицу, а по делу! — Оберон, ты ведь тогда приходил, чтобы рассказать о смерти дядюшки Августо. Ты видел собственными глазами, как он умер?
— А как же, — кивнул камнерез и сделал большой глоток из своей кружки. — Видел и сам ему веки опустил, а потом и хоронить помогал.
Вот так. Дядя и правда погиб в битве при Клермон-Воргаше. Значит, кто-то, знавший его, решил выдать себя за наследника папеньки по мужской линии и забрать земли, замок, титул у меня, наследницы второй очереди. Или всё же дядя жив?
— Ты уверен, что твой друг — это был мой дядя Августо? Августо де Клери из Ланселя? Не самозванец?
Оберон на секунду задумался, потом лицо его просветлело. Он встал и заковылял на своей деревяшке вглубь комнаты, открыл сундук и принялся копаться в нём. Нашёл то, что искал, и воскликнул:
— Вот! Вот оно, доказательство!
Я вскочила, сложила руки на груди, восторженно глядя на сурово блестящий в свечном свете перстень-печатку. Чуть потускневший металл был кое-где поцарапан, но всё ещё с гордостью показывал витую и перевитую каллиграфически выписанную на его площадке букву «Л». Лансель…
— Откуда он у тебя, Оберон? — спросила, не веря своей удаче. Камнерез слегка смутился и принялся оправдываться:
— Он был на руке у Августо, я снял перстень, чтобы не пропал… Мне он показался красивым, и я хотел сохранить его на память о моём дорогом друге. Прости меня, дама Мариола, я не отдал его твоим родителям… Ведь он не дорогой, это же просто сталь, да?
Я приняла перстень в ладонь, ощутила его тяжесть, его тепло. Смешной Оберон! Сталь…
— Знаешь ли ты, Оберон, что такое герцогские регалии, позволяющие править народом на своих землях? — спросила, вертя перстень и разглядывая надпись, полустёртую от времени, но ещё читабельную. — Это корона — как символ власти, перстень с печатью — как символ нерушимого слова, кинжал — как символ защиты, и соколиная перчатка — как символ владения землями и всем, что на них живёт.
Камнерез покрутил головой:
— Как же это? Это она, что ли, печатка герцогская? Я не знал. Ей-богу, дама Мариола, не знал, иначе бы отдал тотчас твоему отцу!
— Он не знал, дама Мариола, — испуганно поддакнула и Элиза, вытирая руки о передник. — Ежели бы мы что да как, да разве ж не отдали бы? Мы же понимаем, ведь Августо был не из простых, но всё же ведь как же так-то?!
— Успокойтесь вы оба, — улыбнулась я. Всё ещё не веря глазам, надела перстень на левую руку, на палец, у которого нет имени. Я, я, а не какой-то там самозванец, владею регалиями герцогства де Лансель! Кто угодно может назваться герцогом, но не каждый может предъявить корону, печатку и кинжал. — Не вам знать, что это не сталь, а платина из северных рудников, которую привезли к нам ещё викинги. Папенька рассказывал об этом.
 
— Платина? Эк оно так… — почесал в затылке Оберон. — Я по камням специалист, а вот металлы не моё.
— А есть и камень, — усмехнулась я. — Правда, я никогда не видела его, но попробую.
Приблизив печатку к губам, прошептала почти не слышно:
— Валерби, Маниста, Аморанио. Хранители древней магии, откройте путь.
Тихий щелчок был мне ответом. У основания печатки появилась щель, я подцепила её ногтем и откинула верх. Рубиновый отблеск засиял, как костёр, и Оберон икнул. Элиза выдохнула так шумно, что я испугалась за неё. Потом женщина сказала медленно:
— Ох, Оберон, какое счастье, что ты решил не продавать перстень!
— Это меньшее, что я могу сказать, — пробормотал камнерез. — Могу ли я надеяться рассмотреть рисунок поближе, дама Мариола?
В его глазах я увидела блеск профессионала, человека, который хочет совершенствоваться и узнавать новое. Протянула руку ближе к Оберону, и он схватил мои пальцы, завертел их во все стороны, чтобы резная часть рубина заиграла всеми гранями в свете свечи. Фамильная печать де Лансель — пламя, лошадь и орёл — рельефом внутрь, чтобы горячий воск принял выпуклую форму…
— Какая работа! Какие линии! — восхищённо пробормотал Оберон. — Настоящий мастер создал эту печать! Господи, спасибо, что я смог увидеть это чудо хотя бы однажды в жизни!
— Да уж, очень хорошо, что ты не оставил перстень на руке дядюшки, — сказала я, с чувством глубокого удовлетворения закрывая печать. — Папенька думал, что он потерян навсегда.
— И слава богу! — заключила Элиза. — Супец остыл, подогреть вам, дама Мариола?
— Не стоит, благодарю. Спасибо вам за обед и печать, мне нужно ехать дальше.
Не терпелось найти фальшивого дядюшку и сунуть ему в нос печатку, а потом потащить к судье, чтобы тот вернул мне мою собственность! Но не тут-то было. В два голоса меня осудили и приговорили.
— Дама Мариола, я никуда вас не отпущу! Как это — даже не отдохнула и уже собирается ехать куда-то! Элиза, приготовь-ка нашей гостье чистую постель, а лучше — воды согрей, чтоб она помылась!
— Да, дама Мариола, куда это годится? Пойдём, я тебе покажу, где помыться, и платье почищу, и сапожки, а вот утречком, как отдохнёшь хорошенько, и поедешь. А на ужин спеку доброй рыбки, у меня всегда славно рыбка выходит, вот и Оберон не даст соврать…
В общем, противиться им обоим я не смогла. Элиза, хоть и моложе Жаннины, вела себя точно так же, как моя нянька и кормилица: та тоже ни за что не отпустила бы гостя без еды, вина и отдыха. Ещё и Оберон ворчал что-то про лошадь, мол, подкова плохая, надо перековать, а иначе захромает кобылка и далеко не увезёт. Я предоставила ему заниматься этим и поступила в полное распоряжение Элизы, которая помогла мне переодеться в одно из своих старых платьев, принесла нагретой воды и самоваренное травяное мыло, а потом почти насильно уложила в комнате на втором этаже и даже ставни прикрыла, чтобы солнечные лучи не беспокоили меня.
А я…
Я ощутила себя такой уставшей, такой потерянной, что помогло избавиться от этого чувства лишь кольцо, которое принадлежало моим предкам. Он словно наполнило меня спокойствием, словно говорило беззвучно: «Всё образуется, ты всё сможешь, Мариола, ты сильная, ты вернёшь замок и станешь настоящей хозяйкой Ланселя».
Стану… Когда найду соколиную перчатку. Когда найду самозванца. Когда избавлюсь от неизвестного мне мужа. Когда…
И уснула крепким сном, не додумав, что будет дальше.
* * *
Капля крови выступила на пальце, и Анри спросил себя: правильно ли он поступает? Может, не стоило давать тёмному магу такую прекрасную возможность навлечь проклятье или смерть? Что лучше — смерть или бесчестие?
И сам себе ответил, усмехнувшись: лучше умереть, чем стать отщепенцем в глазах короля и придворных. Он не какой-нибудь провинциальный граф, он герцог крови, и Карл дорожит его мнением. Так что работай, маг, работай. Ищи жёнушку.