Пусть всегда будут танки
– То есть ты против, чтоб в школах преподавали украинский язык? – Горобец с вызовом поглядел на Дорогова.
– Нет, Коля, не против, – со вздохом ответил оператор антенны. – В Украине пусть преподают. А в Крыму это делать незачем.
Горобец фыркнул.
– Что плохого в том, что твой ребенок будет знать два языка? – подбросил в огонь дров Алиев, причем тоже наверняка без особого умысла.
– Украинский язык очень красив, – миролюбиво произнес Прокофьев, – напрасно ты, Володь, так говоришь.
– Мужики, я не спорю, что язык красив и что чем больше знаешь «мов», тем лучше. – Судя по лицу Дорогова, поспорить он как раз был не прочь. – И ленты с венками – красиво, и вышиванки с шароварами… Только не наше это все, не крымское. Привнесенное. – Он развернул газету, чтоб мы увидели козачка, отплясывающего гопак посреди сцены Дома культуры районного масштаба. – Может, мне не хочется, чтоб моего ребенка сызмальства заставляли любить чужой язык, чужие ленты и чужие шаровары.
– Как это – чужие? – снова вспылил Горобец. – Братец, мы живем в одной стране! И в ней – все свои! Чужих нет!
– Хорошо. – Дорогов свернул газету в трубку. – Предположим, что Турция – это одна из республик Союза.
Мужики невесело захмыкали. Ну хоть какие-никакие улыбки появились на рожах, и то хлеб.
– И вот снова представьте, Крым отдают Турции. – Дорогов с прищуром посмотрел на нас; какие были улыбки – все угасли. – А почему нет? Одна ведь страна. И в школах у нас – турецкий язык вместо украинского, учительница в чадре рассказывает, как весело и здорово живется в Турции и что детишки русские по крови – маленькие турки на турецкой земле. Что девочки тоже скоро наденут паранджу, а мальчикам… – Он покосился на Алиева и не договорил фразу.
Алиев же поймал этот взгляд и воспринял его как переданную эстафету.
– Хромая аналогия, – высказался бортинженер. – Никто в Союзе не позволит так давить на граждан, не сочиняй. И тем более как можно говорить о насильственной исламизации в стране атома, космонавтики и атеизма?
– В Союзе – быть может, – быстро согласился Дорогов. – А если Турция выйдет из состава СССР? Вместе с Крымом, само собой. Государственный строй изменится, верх возьмут консерваторы или националисты, и на этом – все, можно ставить точку. Какие права и свободы ты сможешь гарантировать двум миллионам русскоговорящих жителей Крыма? Им придется либо вести себя, подобно титульной нации, либо бежать в СССР, либо переселяться в зинданы.
– Так то – Турция! – Горобец махнул рукой туда, где, по его мнению, находилась Турция, но, по-моему, показал он в сторону дружественной Болгарии. – Капиталистическая страна, член НАТО! А то – Украина! Сравнил хрен с пальцем! Ты, Вов, думай, что несешь! А то и договориться немудрено.
– Украина – очень большая, – сказал упрямый Дорогов, – и люди, которые в ней живут, очень разные. И на уме у них не одно и то же. Вспомни, как наши отцы искореняли бандеровщину.
– Ты предполагаешь, – начал Апакидзе, осторожно поглядывая на командира, – что вот этот мрачный сценарий, при котором верх возьмут радикальные националисты, возможен когда-нибудь и на Украине?
Горобец надул щеки.
– Невозможно. Это даже не стоит обсуждать. Бред сивой кобылы. Украина никогда не выйдет из состава СССР! Никогда! – горячо проговорил он. – И никогда жители Крыма ни в чем не будут ущемлены! А такие прохвосты, как ты, – он указал пальцем на Дорогова, – которые, видите ли, не любят Украину, только провоцируют раздоры между нашими народами!
– Ребята, – Дорогов улыбнулся, – я, возможно, скажу сейчас крамольную вещь. Ну мы с вами из одного котла кашу едим, – он указал на изящный кофейник и блюдо со свежими плюшками и пирожками, поскольку закопченного котла с пригоревшей перловкой не было, – так что с вами я могу быть откровенным. Открытий я не делал, и семи пядей во лбу у меня нет, просто история учит, что любая империя – не вечна. – Он посмотрел на Апакидзе. – Пусть это будет ответом на твой вопрос, Гриша.
Я машинально потянулся к пирожку. Откусил кусочек и начал жевать, не ощущая вкуса.
– Приплыли, – просто сказал Прокофьев.
– Вов, ты понимаешь, чем чреваты такие разговорчики? – строго спросил Горобец.
Дорогов пожал плечами.
– Стукачей среди вас нет.
– Стучать, само собой, не станем, – подхватил Горобец, – но доложить кому следует не помешало бы!
– Мне кажется, Володя, ты видишь в присоединении Крыма к Украине какую-то большую политику, – мягко сказал Прокофьев. – Называешь Крым подарком… На самом деле все гораздо прозаичнее и имеет экономическое обоснование: Крым проще снабжать продуктами, электроэнергией, пресной водой из Украины, чем из России через Керченский пролив. Соответственно, и управлять областью сподручнее из Киева. Поэтому не лезь в бутылку: живем мы в одной стране, если что – подарим Крым обратно, в Турцию не уплывет.
Дорогов хмыкнул.
– Командир, что значит – подарим обратно? – не унимался Горобец. – Кто подарит? Ты? Дорогов подарит? Я вообще не пойму, кто вы такие, чтоб обсуждать эту тему? Товарищу Хрущеву виднее было, как поступить! И не вам осуждать или отменять решение ЦК!
– Коля! Да не кипятись ты! – Я снова попытался унять товарища. – Мы просто беседуем, не надо громких слов…
– Черта с два – просто беседуем! – Глаза Горобца сверкнули. – Я не собираюсь служить в одном экипаже с людьми, у которых черт знает что на уме!
– Да ты с самого начала не мог определиться – собираешься с нами служить или нет, – заметил ленивым тоном Алиев. – Вспомни, как из автобуса выпрыгивал…
– Левицкий! – Горобец перевел взор на меня. – Ты ведь сам украинец! Вот скажи…
– Да-а, Левицкий чистокровный украинец, – вновь улыбнулся Прокофьев.
– Командир, тебя что-то забавляет?! – рявкнул Горобец.
– А что, ты предлагаешь биться в бабской истерике? – посуровел Прокофьев. – Я не согласен с Владимиром! Я бы хотел его по-товарищески переубедить, но твои вопли и сопли мешают мне подобрать нужные слова!
Дорогов поднялся.
– Мужики! Ребята! Я на самом деле брякнул чего-то… Слишком уж расслабленное утро было, мозги поплыли. Давайте обойдемся без ссор…
– Заткнись! – бросил ему Горобец и сразу же переключился на Прокофьева. – Командир, так что ты там про сопли начал?
– …я просто хотел сказать, – продолжил Дорогов, не обращая внимания на Горобца, – что вот эта незаметная, как удаление аппендикса под наркозом, несогласованная с нами передача Крыма может иметь в дальнейшем куда более серьезные последствия в будущем, чем мы можем представить себе сегодня.
– А ты что скажешь? – рыкнул Горобец на Апакидзе.
– За водкой бы сходить, – ответил тот, заглядывая в чашку, словно в ожидании совета от кофейной гущи, – все равно сегодня делать нечего.
– Эй! – крикнул вдруг Алиев. – Нас Бугаев уже минут десять дожидается!
Мы вскочили, опрокидывая табуреты, и кинулись к дверям.
За водкой в тот день мы так и не собрались. Прокофьев пожаловался на простуду и ушел в свою комнату пить чай и читать подшивку «Науки и жизни». Дорогов отправился проводить остаток выходного с женой и дочкой, Апакидзе и Алиев ушли в Дом офицеров: один играл на барабанах в любительском ансамбле, которым руководил любитель иностранщины Шувалов, второй был записан в шахматно-шашечный кружок. Горобец тоже вроде собирался съездить с женой и близнецами в Симферополь на индийский фильм, но перед этим мне довелось пересечься с ним в курилке.
Я с ходу спросил:
– Ты, надеюсь, согласен, что об этой ссоре не должен знать никто из начальства?
Горобец странно поглядел на меня. Мне стало неловко. Это было почти все равно что обвинять товарища в доносительстве.
– Это же в интересах нашего экипажа… – неубедительно, потупив взгляд, пояснил я.
– Не боись, Василий, – процедил Горобец. – От меня никто ничего не узнает. Я тебе одну вещь расскажу, вряд ли тебе кто-то говорил… – Он затянулся так глубоко, что сгорела сразу половина папиросы. – Мой папаня служил в УПА, была такая шайка головорезов, которая называла себя армией. Отец пошел туда сдуру, решил, что так он сможет помочь построить новую цветущую Украину без большевиков.