Барин из провинции (СИ)

— Часть дома: три комнаты, да вход отдельный. Садик общий — на две семьи. В комнатах приличествующие мебелЯ: кровать, сундуки, зеркало, комод, стол, несколько стульев. Сервиз фаянсовый из Гжеля — на двенадцать персон, меховая шубка…
Я только крякнул про себя. Неплохой, надо признать, набор.
— Барин, ты присмотрись, присмотрись, — раздался за спиной шёпот Тимохи.
Подкалывает, шельмец. А может, и нет: приданое, в самом деле, весьма и весьма достойное.
  
Судя по всему, так считал не только я: к хвастливым речам Ольги прислушивалась ещё парочка гусаров — явно прикидывали свои шансы. Выходит, конкурентов у Петра может прибавиться и без моего участия.
Тем более, что Ольга — единственная дочь, а батюшка её, по слухам, серьёзно болен. Настолько, что вынужден был оставить службу. Где, к слову, наверняка успел нахапать взяток на всё это богатство.
— Сам разберусь. Ступай, запрягай карету, — недовольно буркнул я.
— Да она уж давно готова. Ехать надо, а то этот малохольный Евстигней доверия мне не внушает: печку сам ни разу не топил, белоручка! — в унисон моим мыслям ответил Тимоха. — А вон и барон глаза продрал, — добавил он, кивая в сторону.
— Тише ты, услышит, — одёрнул я. — Хлебосольный дядя, всё же. Заезжать к нему иногда надобно. Пистолет, вон, подарил…
— Да что тот пистолет! — фыркнул Тимоха. — Баят, такие в Штатах всего за четыре бакса продают.
— И сколько ж нынче бакс стоит? — интересуюсь я.
— А шут его знает! — пожал плечами Тимоха. — Но, говорят, серебра в нём раза в полтора больше, чем в нашем рубле. Вот и считай, сколько тебе отвалили. Не так уж и много… На вчерашний фейерверк он, между прочим, три с половиной сотни угрохал. А еда и прочее? Нет, богат он! Но — самодур. Сегодня любит, завтра наоборот. И не знаешь, что хуже.
— Вон идёт к нам, — добавил конюх шёпотом. — Сейчас станет уговаривать остаться.
— Фейерверк ещё вчера был? А я‑то гадал, что это завывает на улице, — удивился я.
— Ага, запускали уже ночью, — подтвердил Тимоха. — Почти все спали, но барон, человек серьёзный: уж если решил устроить зрелище — непременно устроит.
— Нет, и не просите, любезный Венедикт Олегович, — вежливо, но твёрдо отказался я, когда Мишин, как и ожидалось, попытался уговорить меня остаться ещё на денёк-другой.
Будь в этом теле прежний Лешёнька, он, возможно, и поддался бы уговорам. Но нынешний я сумел выкрутиться: нашёл с пяток уважительных отговорок и уехал, не испортив отношений. Всё-таки не впервой мне вести переговоры — кое-какие навыки с прежней жизни сохранились.
— Куда ж ты так гонишь? — кричу я кучеру, приоткрыв окошко.
— Да встреча у меня нынче… с одним типом из Армении, — невозмутимо отвечает Тимоха.
— Или, может, с одной? — подкалываю я, дивясь наглости своего крепостного.
— Не, барин, для тебя же хлопочу… Дай двенадцать рублей — куплю специй хороших!
— Серебром не дам, — отзываюсь я. — А червонец ассигнациями, пожалуй, возьми. Где лежит, знаешь.
Деньги, и свои, и чужие, я при себе не держу. Сделали мы с Тимохой тайничок — не в доме, а на улице. Мало ли что: сгорит, к примеру, домик, а деньги целёхонькими останутся.
К счастью, подъехав на Никольскую, никаких следов пожара я не увидел. И то радость. Ворота оказались закрыты — тоже к лучшему; и калитка на засове, так что пришлось постучать. Дома, значит, Сёма — точно.
— А… это вы уже вернулись, — выглянул он, несколько удивлённый. — Быстро. Что, барону не по нраву пришлись?
— Да нет, всё отлично. Наоборот, вон, даже подарком одарил, — ответил я, с гордостью продемонстрировав «американца».
— Странно, что так рано уехали, — протянул Сёма. — Он ведь гостей любит окружать заботой. Не всех, разумеется, да и долго не балует. Но Петька рассказывал, в прошлом годе засиделся у него аж на десять дён.
— У нас что, гости? — насторожился я, уловив в доме голоса.
— Да, парочка из гусар, — ответил Сёма. — Ты их ведь видел давеча…
— Бухаете? — спросил я скорее риторически, ибо запах сивухи и пьяный гомон говорили сами за себя.
В комнате и впрямь оказались знакомый корнет, ещё один поручик, которого я прежде не встречал, и намалёванная бабища пышных форм — по виду, вероятнее всего, проститутка.
Чёрт возьми… и как их теперь выставить, чтобы без скандала и обид?
— О! А вот и Алексеич! Лёш, давай к нам! Машка, подвинься, — гаркнул корнет, имя которого я, признаться, уже и забыл за ненадобностью. Но мне его тут же напомнили.
— Миша, представь меня! — потребовал поручик, шумно усаживаясь.
Пьяное лицо защитника отечества сияло довольством и радушием. Пьют гости своё, а закуска — наша, из дома, в том числе зелень с огорода. Поди уже все грядки потоптали. На столе мутный бутыль — по виду литра в четыре, скрывающий жалкие остатки на донышке.
Геннадий Марьин, так зовут поручика банкует: из дома ему пришло содержание. Видимо небольшое, раз хватило на выпивку только, да и то самую дешёвую.
— Я только что от барона Мишина, так что сыт до отвала, господа. Но за победы русского оружия — разумеется, с вами выпью!.. — пообещал я гостям. — Тимоха! — ору я во двор и пожав плечами выхожу и домика, будто бы в поисках слуги.
Чего его искать? Тимоха, как раз, собирался лошадей распрягать.
— Стой! — окликнул я. — Сейчас поедешь господ офицеров катать. И смотри — обратно не привози!
— На кой? — буркнул он. — Я ж говорил: дела у меня. Давай через часик, а? Или найди кого за кучера, а я без кареты сбегаю.
— Чёрт с тобой, давай уж, — вздохнул я. — Дела у него… деловой больно. Тебе-то что, а мне теперь с ними бухать. Хрен знает, что ещё они там пьют… — ворчал я, возвращаясь в дом.
— Да Мишин этот — мерзавец и подлец! — горячо говорил поручик Марьин. — Так бы и вызвал его на дуэль, но нельзя! Болен, каналья: руки дрожат, нерв какой-то повреждён, — сетовал офицер. — Да и общество не поймет — многих он купил!.. Черт с ним, давайте ещё споём!
Шел уже третий час бухалова. Хорошо ещё, что градус напитка оказался невысок. Я предусмотрительно взял непрозрачную кружку и лишь делал вид, будто пью, едва пригубляя. Ха! Остальные, даже Сема пили, и много, но пока ещё держались на ногах. Больше всех пила проститутка, как я правильно угадал род занятий Машки. Ну ей не привыкать, она всем довольна: и тем что взяли на сутки, и тем что бухает с благородными, и думаю тем, что её периодически юзают все трое гостей. Водят наверх поодиночке. Причем без футляров — идиоты бесстрашные.
Я, кстати, очень благодарил Мишина за полезный подгон — надеялся, может ещё в подарок даст таких. А тут, гляди‑ка, эти без всякой защиты превратили мой дом в настоящий притон! И где же этот долбаный Тимоха⁈
— Слышите…. Кто-то орёт? Дитя! — вдруг сказал мой жилец и, пошатываясь, вышел во двор.
— Вот малец записку принёс. Рубль требовал, — растерянно сообщил Сёма, протягивая мне скомканную бумажонку.
Читаю. Там карандашом написано немного, но достаточно, чтобы я встревожился.
«Попал в разборный дом при белгородском участке. Разрешительный в карете лежит».
Тьфу ты! Белгородский участок я ещё отыщу… А вот что такое «разборный дом» — понятия не имею. Зато появился весомый повод свалить. Только как бы с собой этих офицеров прихватить?
— Господа, бестолковый мой слуга отправился по моему поручению в город, да паспорт забыл. Теперь придётся наведаться в разборный дом, — объявил я, стараясь придать голосу деловитую серьёзность.
Вышел во двор к карете — и точно: разрешительный лист, выписанный мною для Тимохи на целый год, лежал в его тайном «бардачке» под сиденьем. Лопух! А ведь нынче порядок строг: без документа никуда — беглых много, а бродяг полиция не жалует.
  
— Лёша, мы с тобой! — покачиваясь, с энтузиазмом, заявил Миша.
За ним, также нетвёрдой походкой, плёлся Гена. Общим решением Машку оставили под присмотром Сёмы, который, похоже, остался доволен таким раскладом.
Поймали пролётку и вскоре, благо лихач дорогу к участку знал, да и сам, похоже, там не раз сиживал, подъехали к невзрачному домику с небольшим двориком.