"Фантастика 2025-101". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)
— Это, простите, как? — не понял я.
— Да вы же сами, помнится, говорили, что за Ангелиной Красавиной присматривать надобно, ежели она кого в сердечные друзья себе приищет… Я и присмотрел.
— И что высмотрели? — а приставу палец в рот не клади. И когда только всё успевает?
— Да вот, зачастил к ней за кулисы господин Смирнов, Иван Фёдорович, издатель тот самый, вам хорошо знакомый, на кого контора присяжного поверенного Карцева работает, — с подчёркнутой деловитостью сообщил пристав.
Ого! Вот это поворот! Не зря, значит, Иван Фёдорович про Красавину меня спрашивал, не зря! Но что же получается-то? Не стал он тайных к прояснению её интереса привлекать? Или тайные сами решили не вмешиваться? Или вмешались, но Красавиной почему-то не препятствуют?
Тут же полёт моих мыслей резко поменял направление. Поделиться с Шаболдиным тем, что знаю я о новом увлечении нашей обворожительной Ангелины Павловны, или нет? А заодно и тем, что я знаю о мало кому известной стороне жизни многоуважаемого издателя? Да, Смирнову я обещал про интерес к нему Красавиной никому не говорить, но теперь-то приставу это и самому известно стало… Вмешалось предвидение, подсказав, что при любом моём выборе подстерегают меня тут изрядные сложности, а немного подумав, я хорошо представил себе, какие именно. Вот это самое представление и побудило меня всё приставу рассказать.
Ну как всё? Не всё, конечно. Что Красавина провоцировала Смирнова на интерес к себе, рассказал. Что Смирнов наводил у меня справки по ней, рассказал тоже, как и то, почему я сохранил это в тайне тогда. Что Иван Фёдорович ведёт какие-то дела с тайными, опять-таки рассказал, заодно и поделился своими соображениями, что это могут быть за дела. Ну и, понятно, не стал скрывать свои выводы относительно пусть и непонятной, но явно видимой причастности Смирнова к нашему с приставом делу.
— Вот, значит, как… — задумчиво произнёс Шаболдин, на какое-то время перед тем погрузившись в размышления. — Даже предположить не возьмусь, до чего тут докопаться можно… Если тайные нам вообще до чего-то докопаться дадут.
— Я, Борис Григорьевич, другого тут боюсь, — играть с приставом я решил честно, главных своих опасений от него не скрывая.
— И чего же, Алексей Филиппович? — спросил он.
— Может так выйти, что узнаю я нечто такое, чем с вами поделиться не смогу, — не стал я ходить вокруг да около. — Или вы такое выведаете, известности чего другим людям я бы избежать старался. Дружбой нашей с вами я дорожу, и мне бы очень не хотелось, чтобы пришлось выбирать между нею и интересами моими собственными, моей семьи и моего рода. А такое, хотим мы с вами того или нет, очень даже может случиться…
На сей раз пристав завис надолго. Вторгаться своими словами в его мысли я не стал, ожидая, пока он сам всё обдумает и скажет своё по этому поводу мнение.
— Я так понимаю, Алексей Филиппович, вы знаете о чём говорите, — медленно начал пристав и уже более уверенно продолжил: — И вам уже, — на слово «уже» пристав заметно надавил, — известно нечто, говорить о чём мне вы нужным не считаете. Потому, видимо, что имеет оно касательство к тем самым интересам, о коих вы упомянули.
А и умнейший человек старший губной пристав Шаболдин! И сыщик настоящий, вот уж с кем портить отношения не хочется…
— Но у нас же, Алексей Филиппович, нечто подобное было уже, — напомнил Шаболдин. — Когда Полянову искали и доктора Ломского бумаги. [3] Обошлось же тогда, понадеемся, что и сейчас обойдётся.
— Очень на это надеюсь, Борис Григорьевич, очень, — согласился я, ни капельки не кривя душой.
Проводив пристава, я принялся обдумывать новые сведения. Кажется, жить господину Смирнову и прямь осталось не так уж много, и сам он с тем уже смирился, раз пошёл Красавиной навстречу. Но как такое пропустили тайные? Вот уж не поверю ни за что, что образ действий Ангелины Павловны они не раскусили! А если не пропустили, а допустили? Перестало их по каким-то причинам сотрудничество с Иваном Фёдоровичем удовлетворять, вот и решили дать молодой любовнице залюбить своего пожилого и больного содержателя насмерть? Смотрелось этакое допущение более-менее правдоподобно, по крайней мере, никакого другого я не видел вообще. Может, конечно, к людям князя Свирского у меня слишком пристрастное отношение, но ничего иного, кроме преступного безразличия, в коем тайных обвинять было бы, на мой взгляд, совсем уж глупо, я тут разглядеть не мог, а потому принял своё предположение за основу для дальнейших умствований. И чем же тогда мог господин Смирнов своих тайных друзей разочаровать?
Своя рубашка, как известно, ближе к телу, поэтому о том, что причина тут как раз во мне, я подумал в первую очередь, а поскольку ничего иного на ум так и не пришло, принялся именно эту тему и развивать. Ну в самом деле, пресловутый «Иван Иваныч», он же Тихонов, пока в одиночку действовал, имел какое-то отношение к конторе Карцева, что интересы Смирнова обслуживает, и того, что сам уважаемый издатель каким-то боком к делишкам оного Тихонова причастен, я исключить никак не мог. А раз тайные Тихонова взяли и посадили на дачу к князю Свирскому, да ещё и законный брак ему устроили, чтобы даже не думал бежать, получается, не сильно довольны они его художествами оказались. Заодно часть того недовольства на самого Смирнова и перенесли.
Такая цепочка умозаключений выглядела тоже вполне убедительно даже на фоне отсутствия каких-то других версий. А раз так, то может, не стоит ждать, пока Иван Фёдорович даст повод с ним побеседовать? Может, стоит дать ему возможность создать повод для прямых вопросов прямо в личном общении?..
[1] Впервые эстафета олимпийского огня была проведена для Берлинской олимпиады 1936 года. Креативные спецы работали в ведомстве д-ра Геббельса, что тут сказать…
[2] Лк. 12:47
[3] См. роман «Семейные тайны»
Глава 18
Дела духовные
Я ведь рассказывал уже об охране моего дома, которую наладил после проникновения ко мне в кабинет вора? Так она никуда не делась, даже несмотря на некоторое улучшение обстановки по сравнению с теми временами, когда в такой охране появилась надобность. Именно что некоторое — «Иван Иваныча», он же Тихонов, как показала история с хромоножкой Фросей, тайные запросто могут выпустить, и раз однажды они так уже поступали, где гарантия, что второго раза не будет? Правильно, нет такой гарантии. А вот устроенная на артефактах защита и охранники есть, и потому живётся мне намного спокойнее. Другое дело, что для некоторых посетителей моего дома такие меры безопасности оборачивались определёнными неудобствами. Большинство тех, кого можно пропустить через ворота, охрана уже знала в лицо, остальным же следовало назваться и подождать, пока охранник свяжется с Игнатовым или Сафоновым, а те со мной. Долго ждать не приходилось — получив моё дозволение на пропуск человека, охранник со всем почтением провожал его к крыльцу, куда одновременно спускался слуга, чьей обязанностью было принять у визитёра пальто, головной убор и трость, а затем проводить в кабинет. Ещё я позаботился о том, чтобы у охраны имелся перечень людей, в лицо ей пока не знакомых, но право прохода через ворота имеющих. Самозванство у нас строго карается, и вряд ли кому придёт в голову назваться, например, моим тестем или лейтенантом Азарьевым — оба у меня тут ещё не были, и в лицо их охранники пока не знали. И о том, чтобы ожидание, пусть и недолгое, не тяготило гостя, я позаботился тоже — ждать приходилось не на улице, а в своеобразном «предбаннике», где для зимы имелся обогрев, а для лета вентиляция. Конечно, в рассуждении принятых здесь приличий смотрелось такое не вполне безупречным, однако в свете уже привыкли, что Левские, они, конечно, с причудами, но им можно — высоко взлетели и даже самому царю государю нашему Фёдору Васильевичу какой-никакой роднёй заделались. В особенности, кстати, такие пересуды относились к одному из Левских — тому самому, коего я имею удовольствие ежедневно наблюдать в зеркале.